04.04.12

ПОЗДРАВЛЯЕМ ПОБЕДИТЕЛЕЙ ВТОРОГО ЭТАПА
КОНКУРСА «СЕВЕР – СТРАНА БЕЗ ГРАНИЦ»!

За январь и февраль заявок поступило еще больше, чем за ноябрь и декабрь!
И профессионалы, и любители постарались от души, заставив жюри поволноваться и поспорить. Выбрать лучшие работы оказалось весьма нелегкой задачей. До самого конца марта жюри конкурса подводило итоги и теперь делит радость их опубликования:

Первое место в номинации «фото» присуждается Марине Суптель из Екатеринбурга, а в номинации «слово» Михаилу Соболеву из Санкт-Петербурга!

Второе место в номинации «фото» заняли Максим Домасев из Санкт-Петербурга и Михаил Ловиков из Туапсе Краснодарского края, а в номинации «слово» – Алла Смирнова из города Шахты Ростовской области.

Третье место в номинации «фото» получили Сергей Макурин из города Краснотурьинска Свердловской области и Ольга Спиркина из Санкт-Петербурга, а в номинации «слово» Елена Белозерова из города  Вологда.

Жюри также отмечает работы Натальи Лаврецовой из Пушкинских Гор Псковской области, Светланы Киселевой из города Пенза и Екатерины Шишкиной из города Витебска Республики Беларусь.

Работы победителей и призеров продолжат борьбу за итоговые призы в финале!

Конкурс продолжается, его третий этап заканчивается 1 мая.

 * * *

«Гренландия. Там, где рождаются айсберги» Марины Суптель, Екатеринбург.

Обычное дело

Среди великанов

Свечение

Причал

GreenLand – цветущая земля

Поселок Кулусук

 * * *

Цикл рассказов «Мой Сахалин» из повести «За туманом»
Михаил Соболев, Санкт-Петербург.

Эх, Сахалин-батюшка!!! Моя любовь и моё проклятье… Вспоминаешь ли хоть иногда непутёвого  пасынка, колесившего по просторам твоим сорок лет тому назад в попытке отыскать счастье, а, может быть, пытаясь от себя убежать?
Ты снишься мне все эти долгие годы, пролетевшие как миг.
Не могу забыть твои крутые, лесистые, осыпающиеся сопки. Глубокие распадки, раскрывающие объятия навстречу солёному ветру. Снежные бураны, заметавшие за ночь дома по крыши. Слепящий мокрый снег, секущий лицо. Хмурое и  дождливое, холодное на севере, и нестерпимо жаркое, как в субтропиках, — на южной твоей оконечности, лето. Берега, усыпанные частоколом выброшенных штормом брёвен, серых, просоленных, изрезанных забитыми галькой продольными глубокими трещинами, облепленных гниющими водорослями. Неистребимый запах рыбы, солярки и горящего каменного угля. Деревянные тротуары. Твоих жителей: суровых, ярких, грубоватых и непосредственных. Дышащий влажными ветрами Великий Тихий океан, так похожий характером на человека. То мирно спящий, усталый и умиротворённый. То разыгравшийся, весёлый и озорной от избытка силы. То вздорный и упрямый, в ярости уничтожающий всё, до чего сумел дотянуться, способный лишь ломать и крушить. То вновь спокойный, уверенный в себе гордый красавец, умеющий любить и прощать. Чувствую во сне вкус морских брызг и далёкой молодости на обветренных губах своих...
Здесь я любил. Здесь — возмужал.
Нет краше времени, чем юность. Зовёт меня в то время неугомонная память.

Дядя Гриша.

Население  Кривой Пади состояло из пяти-шести семей переселенцев, сбежавших в тридцатые годы от голода с Украины и Поволжья; а также десятков двух сезонников-мужчин, прикипевших сердцем к суровой северной красоте и оставшихся здесь на зиму. Они все со временем переженились на местных красавицах. Бывшие сезонные рабочие, в большинстве своём люди городские, поработавшие в своё время на заводах, и составляли основной костяк ремонтников.
Коренные, если можно так сказать, жители трудились преимущественно в бытовой сфере, где  полегче. Но кое-кто работал в рыбцехе.
Вот, к примеру, дядя Гриша.
Григорий Семёнович, родоначальник   клана Ражных, исполнял  обязанности возчика. Как он сам говорил:
— Тпру! Но!
Человек он был неграмотный: ни читать, ни писать не умел, с трудом расписывался  в ведомости на зарплату. Ражной никогда не вынимал папироски изо рта, любил приложиться к бутылочке и матерился через слово. Но несмотря на это оставался всеобщим любимцем. Подкупала в нём детская непосредственность, незлобивость, готовность оказать помощь и страстная любовь к лошадям.
На конюшне Григорий Семёнович проводил дни и ночи, бывало, и спал там, на сеновале. Стесняясь просить  для себя, старый возчик мог до хрипоты ругаться с начальством, если хоть в чём-то ущемлялись интересы его питомцев: старого мерина Серого и вороного красавца Трезора.
Начальство не жалует крикунов, но на дядю Гришу никто долго не обижался.
На моей памяти неоднократно происходила такая сцена.
Ражной, разругавшись поутру с директором по поводу некачественного фуража, пьяный в стельку, на бешеной скорости подлетал в санях, запряжённых  Трезором, к конторе и во весь голос кричал:
— Горыныч, курва!
Анатолий Гаврилович, окна кабинета которого смотрели на дорогу, неторопливо выходил на крыльцо. Покачиваясь с носков на пятки и заложив руки в карманы брюк, какое-то время молча любовался едва сдерживающим нервного жеребца возчиком — Ражной под его взглядом заметно сникал, — и спокойно произносил ставшую уже дежурной, фразу:
— Григорий Семёнович, ты уволен. Сейчас иди домой спать, а завтра с утра приходи в бухгалтерию за расчётом…
На утренней планёрке  в небольшом кабинете директора негде яблоку упасть. Собирались всё начальство, мастера, бригадиры — обсуждали текущие дела. Виноградов просил, требовал, возмущался. Мы дремали…
И вдруг с грохотом распахивалась дверь, и изумлённый директор, прервав выступление на полуслове, замирал с раскрытым ртом. А в кабинет врывался, сверкая  выпученными цыганскими глазами, дядя Гриша…
Секретарша разводила руками.
Старый возчик в расстёгнутом овчинном полушубке и валенках, потный, расхристанный, при всём честном народе падал на колени посреди кабинета и с размаху бился лбом об пол:
— Горыныч, прости! Без лошадок я помру! Я эту курву, водку, у рот больше  не возьму!
Всем весело.  Директор, сняв очки, тёр усталые глаза и махал рукой:
— Всё, всё, дядя Гриша… Иди, работай.
А тому только этого и надо.
Самое замечательное, что подобная картина повторялась с периодичностью в две-три недели. 

*

В одну из вьюжных зимних ночей случилась беда.
Дядя Гриша вёз из соседнего леспромхозовского посёлка запчасти. Санный путь  пролегал  по льду пролива. По береговой кромке зимой не проехать. Берег засыпан  снегом вперемежку с выброшенным штормом  обледенелым мусором. Пьяненький Ражной, задремав,  не заметил  во льду промоины. Сани с седоком остались на льду, а бедняга Серый очутился в ледяной воде. Место, к счастью, оказалось неглубокое, что и спасло жизнь возчику. Конь достал ногами до дна, но выбраться на лёд  уже не смог.
Пока Григорий Семёнович добежал до посёлка, пока поднял народ — времени  прошло немало. Общими усилиями  Серого выволокли на ледяную кромку, но он сразу же лёг, ноги не держали.
Понимая, что  с минуты на минуту Серый  может сдохнуть, мужики, посовещавшись, решили коня прирезать. Разделанную прямо на льду тушу  можно было перевезти  в поселок и попытаться продать конину, чтобы  хоть как-то компенсировать деду неизбежный денежный вычет.
Когда дизелист Гиндуллин, татарин и  лошадник, завжикал ножом по бруску, дядя Гриша со слезами на глазах,  сгорбившись, побрел домой сквозь пургу один, повторяя:
— Курва я, Серого  загубил!
Лежавшего в горячке, простудившегося ночью старика пожалели и коня сактировали. Конина досталась собакам.
Болел дядя Гриша долго и тяжело. Было время, собирались отправлять его в городскую  больницу, заказав  спецрейсом вертолёт. Но старый возчик всё же поднялся. Как только силы стали возвращаться к Ражному, он сразу же стал потихоньку навещать и обихаживать Трезора, и однажды, сидя на планёрке, мы услышали визг полозьев, разбойничий посвист конюха и его хриплый голос:
— Горыныч, курва!
Анатолий Гаврилович  улыбнулся:
— Ну, вот, слава Богу, дядя Гриша, похоже,  поправился. Значит, с планом мы справимся…

 * * *

Фотографии под общим названием «Ладога и Приладожье» Максим Домасев снимал на протяжении нескольких лет в путешествии по Ладожскому озеру и Карелии.

Спящие камни

Осень в Карелии

Старая Ладога

Осенняя брусника

Карельские дали

Хутор

 * * *

Михаил Ловиков озаглавил серию своих фотографий – «Походная зима 2012», в течение которой он снимал медведей и дикую природу.

Атака медведя

Цвета зимнего утра

Лед и Вода

Обитель русалки

Небо в огне

Северный Архыз. Закат

 * * *

Алла Смирнова представила на конкурс художественные зарисовки о Русском Севере – «Дом на холме» и «После дождя», написанные под впечатлением от поездки в маленькую деревушку Каргопольского района Архангельской области летом 2011 г.

Людей здесь не больше сотни. Они уже не застали то время, когда Лядины* были большим селом, тысячи две жителей. Население уменьшилось, а дорожный указатель с надписью «Б.Лядины» до сих пор остался. Это название – народное. Во всех справочниках, путеводителях и на подробной карте Архангельской области село называется «Гавриловское». Некоторые туристические схемы дают и народное, и официальное названия, внося существенную путаницу. Над ветхими домами, покосившимися заборами и отсыревшими колодцами возвышается памятник народного искусства, построенный в восемнадцатом веке — деревянная колокольня и две церкви. Поздним вечером силуэты вытянутых шатров, освещенные заходящим солнцем, издалека напоминают горящие свечи. Тройных деревянных ансамблей осталось всего четыре, и все были подарены земле Русского Севера. Туристов мало, следовательно, интерес к подлинной старине невелик. И это вполне объяснимо: разборчивый путешественник из северных мест непременно выберет знаменитые Кижи или Великий Устюг. Хотя и встречаются приезжие, навсегда завороженные сельским ландшафтом: подолгу рассматривают пустующие дома, узнают, кто жил раньше. Прицениваться не приходится – родственники из города нередко продают их за смешные суммы, почти что отдают даром. Покупают дома в основном под дачи, поэтому, когда проходит лето, они снова становятся пустыми, быстро теряют ухоженность и уют. А колокольня и церкви, опоясанные деревянным кружевом, хоть и пустуют круглый год, но нет в них ощущения чего-то брошенного и забытого, наоборот: каждое утро свет играет на лемехах, осыпая золотом купола.
__________
* В русские летописи занесено слово «ляда» — «угодье», «сенокос», «пашня или росчисть, поросшая молодым лесом». Лядина (на северном наречии) – сорная трава, поле, борозда, пахотный участок среди леса на месте вырубки или пожарища, пустошь, целина, заброшенная пашня.

Дом на холме

Местные жители, шуточно называющие себя «леденцами», свято верят в мастера-зодчего Нестора, сумевшего без единого гвоздя возвысить к небу все три постройки.
— Топор-то у него заколдованный был. Он как поставил церковь, поцеловал его и в озеро кинул, — говорит дядя Гена, невысокий пузатый мужичок с усами-щёткой. — Почему выкинул? – спрашиваю удивлённо.
— Значит, место ему там, на дне, — отвечает строго. — Так потом все плотники делали. А Нестор знал как будто, что не построит больше никто чуда такого.
Дядя Гена говорит скороговоркой, слух режет окающий говор. Смотрит устало, но внимательно, и сам что-то в этот момент сооружает, возится с длинными досками, перекладывая их с места на место. Они пахнут так свежо, будто бы только что привезены из лесу.
— Скоро ж день деревни. Народ повеселиться хочет маленько, от сенокоса отдохнуть. Вот будет нам сцена, – поясняет он. Дядя Гена переживает, что не успеет соорудить помост к празднику, потому что завтра ему нужно поехать в соседнюю деревню – там мясо подешевело.
— Пятнадцать штук коров молния пришибла, во дела! И не деться же никуда людям, раз горе такое, продавай по дешевке.
Дядя Гена живёт на окраине села, в доме на холме, который возносится над живописным озером примерно на сорок метров. Дорога сюда пролегает через небольшой хвойный лес. Многие жители побаиваются своего односельчанина, считают сумасшедшим, но всегда обращаются к нему, когда нужно что-то починить, наладить в хозяйстве. Зайти в дом можно только слегка пригнув голову – слишком низкие потолки, хотя сам дядя Гена передвигается здесь легко и свободно. Гостей он сразу предупреждает: «Осторожно, не ударьтесь». На входной двери висит чёрный конский хвост. Выглядит это пугающе и в то же время притягательно. Каждый волос толстый и жёсткий, как леска. Ему уже восемьдесят лет, для дяди Гены он служит чем-то вроде оберега, невидимыми силами защищает жильё от злых духов.
— Дед мой зажиточник был, уплати штраф, коль землю не отработаешь. Вот и купил он коня, чтоб брёвна на нём возить, — дядя Гена ласково поглаживает хвост. — У священника взял. Тот на нём на праздный выезд катался. Дед имя коню дал – Серко. Но конь работать не любил и пал в лесу. Вся семья плакала. Дед отрезал хвост, принес домой и на гвоздь повесил. Вот и висит он так до сих пор.
Войдя в дом, первым делом оказываешься то ли на кухне, то ли в спальне – рядом с печкой и газовой плитой стоит железная кровать с прогнутой сеткой. Комната пугает обилием вещей и беспорядком: по углам раскиданы какие-то горшки, крынки, берестяные корзинки, кадки, поломанные детские санки и тулупы. Во всём этом чувствуется отсутствие домовитой хозяйки, хотя и висит над кроватью в рамке портрет какой-то дамы, по-видимому, жены дяди Гены.
Оказалось, что дядя Гена собирает у соседей утварь прошлого века, чтобы сделать из своего дома музей. Мечта у него такая. А может быть он всего лишь хочет подзаработать таким способом на туристах, ведь заготовка леса, которой он занимается всю жизнь, в летнее время запрещена.
А мечта детей всего села — попасть в домик на холме. Они, когда слышат от мам легенду о мастеровитом Несторе, спрашивают, не зовут ли дядю Нестора дядей Геной.
Узнав, что я приехала из Москвы, дядя Гена поспешно спрашивает: «А Илюшу моего не знаешь случаем?». Кажется, только здесь большой город перестаёт что-то значить. Илюшу, своего сына, он не видел уже несколько лет. В углу одной из комнат выцветшей домотканой скатертью накрыт советский телевизор «Рекорд» — давний подарок. Дядя Гена включал его всего пару раз. Говорит, что всё там, на экране, слишком красиво и на настоящую жизнь не похоже. Рядом с телевизором – запылившийся дисковый телефон с оторванным шнуром. Звонит дядя Гена раз в месяц сыну от соседей, зовёт в гости.
— Вернуться — не вернется уж точно, знаю, что не захочет. Никакой картошкой его не заманишь! Говорит, мол, «всё сейчас купить можно»,– лицо дяди Гены становится болезненным, нервно подрагивает кожа, он замолкает и поднимает голову. Над куполами кружатся крикливые чайки.
Я смотрю на него, задумчивого. Он щурится. То ли от солнца, то ли от обиды. Кажется, его глаза готовы сейчас вместить весь мир, пусть даже уменьшенный до размера зрачка. Я точно знаю: этот человек может быть доволен самой крошечной вселенной. Ему не обязательно знать, что происходит где-то, даже на том берегу озера. Он может подолгу наблюдать, как приезжающие ставят и собирают палатки, как с наступлением зимы вода замерзает, утолщается лёд и понижается температура на термометре. И бесконечно чего-то ждать. То ли наступления тепла, то ли приезда сына. И это ожидание ещё долго будет его согревать.

После дождя

Деревянный помост школьники украсили разноцветными шарами и лентами. Кто-то принёс старенький кассетный магнитофон. В воздухе носятся шмели, и пахнет свежей выпечкой. Те, кто живут поближе к сцене, берут с собой скамейки и стулья для зрителей. Бабушки несут в плетёных корзинках посуду и сладкие пироги, а молодёжь в это время возится у компьютера, настраивает аппаратуру. Приближается праздник.
Рая, худая женщина лет пятидесяти, садится на голую землю под развесистым дубом, положив босые ноги на огромную чёрно-рыжую собаку. Она принимается перечитывать помятые листки с написанным от руки сценарием. Её выражение лица кажется мне слишком строгим для директора сельского клуба. К своей работе она относится с особой ответственностью, каждое воскресенье устраивает дискотеки, старается первой узнавать обо всех музыкальных новинках. Клуб не раз пытались закрыть, но Рая твёрдо отстаивала право деревни на досуг. На левой ноге – тонкий шов, обработанный зелёнкой. Неделю назад Рая упала с переполненной сеном тележки прямо на косу. Но ходит без костылей — выкинула из окна поезда, когда возвращалась из городской больницы. Добралась до деревни, превозмогая боль. Упрямая.
Теперь то и дело гордо повторяет: «Я и с ногами, и без ног плясать буду».
Сегодня Рае хочется быть частью общей радости, хочется кому-нибудь нравиться. На слегка поседевшей голове – венок из ромашек. Синее платье с жёлтым узором. Перед тем, как сшить его, Рая долго выращивала лён. В Лядинах на всех амбарах висят замки, хотя ещё в прошлом веке технологией обработки льна здесь владела каждая женщина, но постепенно умения были утрачены. Возрожденный Раей амбар с недавнего времени привлекает туристов.
Техника получения льняной нити оказалась нелёгкой: выращенный лён должен лежать под снегом всю зиму, чтобы стать белым. Потом, сложив в скирды, его нужно высушить, вытрепать, вычесать, и только после этого можно прясть.
— Да кому сейчас оно нужно? Одёжку, скатерти, полотенца – всё в город езжай и покупай, были б деньги,- с грустью говорит Рая.
Пока Рая сидела на земле, к ней подбежал плачущий мальчик. Вслед за ним в светлой мужской рубашке шла мама.
— Чего ревёшь, Колумб? Кто обидел? – Рая вопросительно округлила глаза.
В ответ мальчик, по-прежнему захлёбываясь слезами, указал на собаку. Мать, отойдя от сына на шаг, шёпотом произнесла:
— Мы, тёть Рай, на той неделе Полкана хоронили. Там, почти у леса. Я всё боялась, как бы не увидел. Рано ему ещё знать. Вот ходит и ищет его теперь.
— Раз орёт, значит, уже понимает, — поучительно говорит Рая. – Глазищи вон какие, всю неправду видят. Так что нечего тебе, мамка, скрывать.

Праздника не получилось. В момент, когда Рая говорила что-то торжественно-возвышенное, начали сгущаться тучи. Я немного растерялась, не зная, что первым делом нужно спасать от накрапывающего дождя. Раскрыть зонт над своей головой было не достаточно, городское правило здесь не сработало.
— Жито, моё жито! – закричав во весь голос, Рая кинулась бежать в сторону скошенного поля. С головы упал венок. Следом спешили ещё несколько человек. Удивительной показалась их отзывчивость, потому что они не раз жаловались на Раю, что она жадничает и молоком не угощает, только продаёт. Кто-то быстро забежал в сарай за граблями. Отключить всю технику и уберечь её от воды никто не подумал. Рая в исступлении сгребала руками намокающее сено, заталкивала его под уже готовый стог, высокий, сухой и гладкий. По её спине били мелкие капли, которые постепенно становились большими и тяжёлыми. Поле размером с аэродром и так много сена на нём, что, кажется, хватило бы на стадо коров. На самом деле в Лядинах их всего-навсего пять, и двух держит Рая.
Убрать всё, конечно, не успели. Только тогда мне стало понятным, почему для деревни так важны разговоры о погоде. Здесь любой физический труд может стать напрасным. Здесь так легко испортить себе самому праздник. Но Рая не отчаивается. Она угощает меня парным молоком и радуется, что скоро её корова родит телёнка.
— Жито просохнет, и будет нам веселье, — Рая долго смотрит, как за окном из-за серых туч пробивается солнце. И молча улыбается.

 * * *

Фоторабота Сергея Макурина «На останцах седого Урала» посвящена самым потаенных уголкам Северного Урала, где на сотни километров простираются водораздельные хребты и дикая, нетронутая тайга, сохранившаяся в своем первозданном виде.

Севера

На останцах Северного Урала

Великаны Маньпупу-нер

Ичет-болваноиз — источник силы

В гостях у каменных исполинов

Врата ветров. Из Европы в Азию.

 * * *

Фото Ольги Спиркиной под общим названием «Тундрые дороги» сделаны летом 2011 г. на полуострове Рыбачий и по дороге к нему.

Сад камней

Бухта Скорбеевская

Морские цветы

Северный закат

Мыс Земляной

Перевал Мустатунтури

 * * *

Елена Белозерова представила на конкурс стихотворения, посвященные вологодскому лесу, и рассказ о Карелии.

Время серебра.

На горизонте лес –
старое серебро.
В светлой воде небес
плавает тьмы перо:
Сизая полумгла…
Облачко ли, туман?
Ночь положить в карман
Мир этот не смогла –
Лишь приоткрыла щель.
Да не одну! Вдали,
Кляксою между строк
Высоковольтных ЛЭП
Стек до самой земли
Точно такой же клок…
Тонкий ледок окреп –
Стелет земля постель
Озеру, камышам, рыжей траве болот.
Время, замедлив ход,
Слушает тишину…
Как тишина поет,
Тронь лишь души струну
И отпусти в полет.
Да прекрати войну
Света и тьмы,
Бушующую в небесах!
Время уснуло. Ноль
На Мировых часах,
И миротворца роль –
У колдовской зимы.
Я растворилась в призрачных голосах:
Стали теперь одним
Птицы, деревья…  Мы…

Осенний лес.

Легок мой шаг и невесом,
Дорога в зенит легла.
Ветер штормовку взметнул над плечом –
Гортексовых два крыла.

Туч караван уходит на юг –
Подальше от зимних вьюг,
Окутал туман деревья и луг –
Лишь небо теперь вокруг.

А ветер свистит старинный мотив –
У леса прощальный бал.
Березы спешат, шелка подхватив,
В коврах утопает зал…

Герольды трубят – и вносит закат
Рябиновых сто свечей.
Бросает сова придирчивый взгляд
На ряд журавлей-трубачей.

Осины кружат – их алый наряд
Летит легкой шалью с плеч.
Справляет листва свой миг торжества
Пред тем, как на землю лечь.

Ритм странный, как сон:
То взмах, то поклон,
Да блеск паутин-эполет.
То лес, то поля…
Ведут тополя  изысканный менуэт.

Ах, Осень – княжна! На пряных волнах
Бодрящих лесных духов
Скользишь ты, легка, как фея из сна…
А следом – поток стихов.

Хрустальные миры Карелии.

Полтретьего утра. Резкий звонок мобильника возвещает о том, что короткая карельская «белая» ночь на исходе. Нужно поторопиться, чтобы сфотографировать восход во всей красе. Выхожу на крыльцо. Вокруг колышется плотная пелена тумана. Жутко сделать шаг в это «белое Ничто». Кажется, что ты сразу же растворишься в нем, так же, как растворились все элементы окружающего пейзажа – дома, деревья, берег озера. Собираюсь с духом и медленно, наощупь бреду по памяти в направлении холма за околицей села.
Туман настолько густой, что не видно даже земли под ногами. Лишь пронзительный свежий запах мокрой травы подтверждает ее присутствие. Постепенно дорога становится круче, мгла редеет. Уже можно рассмотреть камень впереди, прежде чем споткнешься об него. Еще немного усилий, и я на вершине. Оборачиваюсь назад. На месте деревни – молочное море, лишь трубы домов, как перископы подводных лодок торчат на поверхности. Может, это белая ночь стекла на землю?
Восток постепенно розовеет. Полоса сияния ширится, слизывая с небосвода последние  звезды. Ночное море мелеет – вот уже показались взлохмаченные вершины сосен. Ярко вспыхивают капли росы, возвещая приход солнца. Но что это? Внизу, на фоне отступающего тумана, возникает гигантская тень человека с радужным нимбом вокруг головы. Судорожно хватаюсь за фотоаппарат. Тень повторяет мой жест! Да это же редчайшее оптическое явление – «глория» или «Брокенский призрак». Успеваю сделать только два кадра, прежде чем видение исчезает. Остатки тумана вдруг вспухают горбом, свиваются в длинный жгут.… И вот уже невесомый мост соединяет два озера — «ламбушки». Белая радуга!
Но все когда-нибудь кончается. Яркий дневной свет смывает магию утра, проявляя унылый пейзаж – почерневшие от времени дома, покосившиеся заборы и бесконечные болота. Неужели чудеса исчезли? Нет, они просто затаились, уйдя на микроуровень. Спускаюсь с холма и погружаюсь в пьянящий запах багульника и сосновой хвои. Россыпь спелой брусники и смоляно-черной шикши сменяется низкорослой чахлой пушицей. Ноги глубоко проваливаются и застревают в болотной жиже – приближаюсь  к краю трясины.
Вот ты где, мое маленькое чудо! Опускаюсь на колени на влажный мох. На зеленом фоне рубином пылают овальные листья, опушенные длинными ворсинками. На конце каждой – капелька клейкой жидкости. Это росянка – один их немногих хищников в царстве флоры. Стоит мошке, привлеченной ярким цветом и жемчужным мерцанием, коснуться одной из этих маленьких сфер – ее участь решена! Соседние ворсинки со всех сторон потянутся к жертве, заключая в свои липкие объятия. И, наконец, лишая насекомое последнего шанса на спасение, лист медленно свернется.
Растение стало охотником не от хорошей жизни. Почва болот содержит слишком мало минеральных солей и микроэлементов, и это единственный путь получить необходимые для роста вещества. В августе добычи совсем мало, но еще месяц назад воздух звенел от бесчисленных полчищ комаров. Сейчас над розеткой ловчих листьев высоко взметнулся побег с маленькими белыми цветочками. В них поблескивает самый настоящий нектар – росянка радушно привечает опылителей. Внизу же по-прежнему переливаются на солнце липкие жемчужные «Миры», поджидая неосторожных.
Я тоже попалась в ловушку радужных сфер. Целый месяц каждый день встаю до рассвета и спешу на холм за околицей в надежде еще раз увидеть волшебную «глорию».  За день до отъезда природа все-таки сжалилась надо мной, позволив еще раз одеть сияющий «шлем» и пробежаться легкой тенью по белым облакам тумана.
Многие мои знакомые удивляются, зачем в очередной раз ехать в Карелию, если сейчас и перед русскими фотографами открыт весь мир. А все очень просто – я прочно приклеена к этому внешне неяркому краю нитями пряного верескового аромата, нежными переливами «белых» ночей и волшебными открытиями, случающимися здесь на каждом шагу. Надеюсь, что я также  как надоедливый комар, принесу пользу этой земле. И выставки моих фотографий послужат своеобразным «удобрением» — делая людей добрее и внимательнее к хрупкой красоте природы.

 * * *

К своей работе под названием «В тумане…» Светлана Киселева прислала следующий комментарий: «Белый воздух…, а многие говорят, что у него нет цвета, ясные звезды, а многие думают, что они далеко… Хочется, чтобы, смотря на эту работу, люди увидели больше видимого и поверили, что есть места, где звезды кажутся ближе».

01.02.12

За время первого этапа конкурса от участников было получено огромное количество работ, сделанных весьма профессионально, а – главное – с большой любовью к Северу! Выбрать лучшие работы даже опытному жюри оказалось трудной задачей.

Поздравляем победителей: Любовь Трифонову, г. Североморск, Мурманская обл. (номинация  «фотография») и Владимира Эйснера, г. Ветцлар Германия (номинация «проза/поэзия»)!!!

Второе место в номинациях заняли работы Антона Афанасьевa, г. Магадан (номинация  «фотография»), а в номинации «проза/поэзия» – Марины Волковой, г. Санкт-Петербург и Сергея Николаева, пос. Житково, Выборгский район, Ленинградская обл.

Третье место – у работ Валерия Смирнова, г. Санкт-Петербург (номинация  «фотография») и Олега Веретенникова (псевдоним – Томсон) в номинации «проза/поэзия».

Вне номинаций, но в духе конкурса, хотим отметить картины Ольги Мерцаловой, пос. Хулимсунт, Березовский район, Ханты-Мансийский автономной округ – Югра и Владимира Мягкова, г. Магадан.

Работы победителей и призеров первого этапа конкурса продолжат борьбу за итоговые призы в финале конкурса! А пока – конкурс продолжается!

* * *

Фотографии Кольского полуострова под общим названием «Холодная земля» сделаны Любовью Трифоновой в 2010 – 2011 гг.

Ночь над океаном

Заполярный букет

Солнечный туман

Долгожданная звезда

Последний рассвет

Предчувствие весны

* * *

Владимир Эйснер представил на конкурс три рассказа: «Тумбалалайка», «Крепка, как смерть» и «Norge»

Крепка, как смерть

„Положи меня, как печать на сердце твоё,
как перстень на руку твою:
ибо крепка, как смерть, любовь...»
(Песни Песней Соломона 8; 6.)

Стойкой чалдонке Тане посвящается.

- Мешок рыбы на букет цветов? Конечно, да!
- Видали лоха?
Весь экипаж высыпал посмотреть на редкий случай, но "лох" уже уходил сквозь аэродромный гул, и даже по спине было видно, что вполне доволен судьбой.
Гвоздики из Москвы. В хрустящем целлофане. Пахучие. Свежие. Нежные. Эх, довезти бы!
У себя, в рабочем общежитии, Саша прошел в чулан и выбрал там из хлама поломанный стул. Вахтерша, тетя Даша, с тревогой наблюдала как молодой мужчина, оторвал от старого стула полукруглую дужку и запихнул ее себе под парку, так что грудь оттопырилась, как у ядреной бабы.
- Вот! Позальют шары с утра и творят незнамо чё! Ты чё делашь, чё делашь-то, охальник? Ментовка, гля, рядом. А ну - брякну чё?
Саша, смеясь, чмокнул тетю Дашу в вялую щеку и выскочил во двор. Зарокотал снегоход "Буран".
На дворе темно, на душе светло, на спидометре - сорок. Вот уже позади "Страна Маленьких Палок", - полоса редколесья лесотундры, последние деревца сибирской тайги, и снегоход выбегает в Великую Белую Пустыню. Дальше, до самого Полюса, лишь снег и ветер.
Если держать направление на яркую звёздочку примерно на три локтя левее Полярной звезды, то через триста км. попадешь на речку Ханка-Тарида. Там, на крутой излучине, охотничье зимовьё. Там, на пороге, стоит Таня и смотрит на юг. И все мысли и чувства, - там.
Дужка от стула выгнула парку на груди. В тепле и уюте, не придавленный, не помятый, приник к груди букет из Москвы. Четыре красные и три белые гвоздики. "...Еду, еду, еду к ней, еду к любушке своей!"
Три месяца длится на этой широте полярная ночь, сегодня двадцать второе декабря, самая середина, двадцать пятого Рождество, а двадцать шестого Танин день рождения.
Поженились двадцатого сентября.
Кто сказал, что медовый месяц только один, того остается только пожалеть!
Через сутки Саша подъехал к зимовью старика Прокопия, где собирался отдохнуть. Никого... Ни даже следа собачьего..! Постоял Саша у покинутой избы, постучал ногой о пустые бочки из-под бензина - мда-а...
Топить сейчас выстывший балок, идти на озеро колоть лед, греть воду, готовить ужин, а утром разогревать остывший "Буран"? Нет! Вон облачность натекает, звёзд не видно, как бы не пурга.
...Цвела черёмуха, когда он начал ухаживать за своей Таней. Уже под утро, проводив девушку домой, Саша возвращался на речку и, наломав полную охапку тяжёлых полных весеннего томленья цветов, возвращался к её дому и оставлял букет в старом кувшине у веранды. Проснётся,- улыбнётся.
Потом черёмуха стала осыпаться. И он любил встряхивать ветки над головой невесты, наблюдая, как белый цвет мешается с тёмной медью её волос.
Милое лицо молодой жены вдруг ясно выступило из темного неба, и зеленый дым сияния дугой лег на рыжие волосы.
„Ждёшь, Танечка? Я сейчас. Я быстро. Я уже!“
Через несколько часов, по начавшему сереть горизонту, Саша вдруг понял, что едет на рассвет, что, не видя "таниной звёздочки", непроизвольно направляет руль снегохода в ту точку горизонта, где через полтора месяца встанет солнце. Вместо северо-запада едет на юг.
Бензина хватило вернуться на правильный путь и подняться к водоразделу до озера, из которого вытекает Ханка-Тарида. Вдоль берега реки стоят его капканы и ловушки на песцов, хорошие ориентиры.
Покинув верный остывающий "Буран", Саша шагнул в ночь.
"...Еду, еду, еду к ней..."
Прямо в лицо дует ровный, плотный хиус. Борода и усы, шарф на груди и опушка капюшона смерзлись в ледяную корку и стали одним целым. И руки... Отрезав кусок шарфа, Саша обмотал им руки, втиснул эти култышки в рукавицы, а затем еще и в карманы парки. Так-то лучше!
Эти шестьдесят километров Саша шел двадцать часов. К своей "избушке-промысловке", заледенелой палатке из старого брезента, подошел в самый разгар полярного рассвета, когда кажется, что солнце вот-вот появится из-за холмов.
Уф-ф! Наконец, можно прислониться к упругой стенке, расправить плечи и снять надоевшую, вросшую в спину двустволку.
Саша хотел было показать тундре кукиш, как делал не раз, уйдя от беды, но вместо этого продолжал стоять и смотреть как позёмок вылизывает бледные щёки сугробов и, вытягиваясь на юго-восток, растут твёрдые пальцы застругов.
Тундра дышала и двигалась вся в синем снежном дыму. Сто раз виденная и всегда колдовская картина.
Так! Обогреться и спать! На припечке, в полиэтиленовом мешочке, придавленный камешком коробок спичек.
Всего несколько минут, как снял рукавицы, а руки, и в прежние годы уже не раз прихваченные морозом, отказываются шевелить пальцами. Кулечек разорвал зубами. Но пальцы...
Напрасно дул Саша на пальцы, одну за другой роняя спички в снег, напрасно пытался отогреть, запихивая в ледяную щель рта и прикусывая зубами. Для застывших потерявших чувствительность пальцев, спичка - слишком мелкий предмет. "Эх, Таня, твои бы сюда рученьки, твои бы пальчики, твое бы дыхание." Поняв, что разжечь огонь не удастся, Саша опустился на оленьи шкуры у стены и мгновенно заснул. Минуту или час продолжалось это забытье, но проснулся Саша от ясного сознания, что замерзает.
Об угол печки разорвал парку на груди, так, что вылетела дужка, и брызнули пуговицы. Сунул руки подмышки. Сквозь лихорадочный озноб, сотрясавший все тело, радостно почувствовал покалывание в кончиках пальцев.
От капкана к капкану, медленно, как в воде, бредет по тундре рослый мужчина. И, если споткнется о заструг и упадет, то, так и быть, отдыхает, а если нет, - идет дальше.
Так же дует в лицо безжалостный хиус, так же дымится поземок, и так же сквозь тонкую облачность льется сияние. Но дужка от стула уже не топорщит парку на груди, дуло ружья не торчит над ухом, и целлофан букета давно рассыпался в прах. Но каждый раз мужчина поднимается и проходит еще немножко.
"...Ещё не вся черёмуха в твоё окошко брошена...".
В тысячный, наверное, раз за эту неделю выходила Таня на порог слушать тишину. Двадцать пятого декабря предчувствие беды стало невыносимым.
Все шесть собак лежали в пристройке, уткнув носы в лохматые животы.
Мороз.
Мельком глянула Таня на термометр.
Сорок два.
Ладно.
Сорок два не пятьдесят.
Неохотно встали псы в алыки, но потом разогрелись, ходко пошли знакомым путем вдоль капканов.
Часа через два вожак круто развернул упряжку, так, что Таня чуть не выпала из саней, и завыл, вскинув голову к размытой облаками луне.
На склоне сугроба на коленях стоял человек и неловкими слепыми движениями старался поднять упавшую с головы шапку.
"Пьяный, что ли?.. Господи, да это же..."
- Саша?
Медленно поднял он голову. Толчком вылетел пар и белой пылью рассыпался в воздухе.
"...Заря моя вечерняя, любовь неугасимая..."
- Саша!!!
В ответ полувздох-полустон.
Таня уже рядом.
Руки! Что с руками у него? Где рукавицы? Шарфом замотал... И что это? Свитер что ли разрезал..? Ни "Бурана", ни ружья и пустая ножна на поясе...
- Больно тебе, миленький? Дай-ка руки сюда, дай их сюда, сейчас отогреем под моей паркой..!
Долго ждут собаки прильнувших друг к другу посередь тундры мужчину и женщину.
- Домой! - Любимая команда. Домчали за час.
Какая благодать, зайти с мороза и ветра в жилую избу! Как хорошо вдохнуть запах свежеиспеченного хлеба и увидеть красные угли сквозь щели печной заслонки! Первым делом - руки мужа в холодную воду. Ведерко угля - в печку, - чайник - на огонь.
- Ах, Саша, Саша... - медленно разламывает она ледяную корку на его лице, освобождая бороду от вмерзшего в нее воротника свитера от которого, похоже, один лишь воротник и остался. Сняла с него парку и на пол выпали гвоздики. Мятые, ломкие, черные...
- Спасибо, милый!
Помаленьку начинает она плакать. Лицо мужа до неузнаваемости распухло. Вместо глаз - щелки, на шее толстые красные полосы и такие же красные вывернутые губы.
- И какой же ты стал страшненький, губошлепистый... Прям великий вождь Чака Зулу... Устроил праздничек, змей шершавый!
Вождь зулусов Шершавый Змей, он же Лапушка, Касатик и Чучундра Mоя Hенаглядная, что-то бубнит и качает головой, но чай пьет сам, неуверенно держа чашку сардельками пальцев цвета перезревшей малины.
- Будем жить, Саша!
Опять видит она его стоящим на коленях в сугробе. Все ловит и ловит упавшую с головы шапку. И слезы опять капают в чашку с чаем и она садится рядом и прижимается к его красной обмороженной щеке своей красной от печного жара щекой. Чашка выскальзывает у него из рук и падает на пол. Саша заснул, и Таня укладывает его в постель. Выходит в сени накормить собак. Поднимает с пола мятые черные цветы. Оглаживает их, распрямляет и ставит на стол, в банку с водой. Может, отойдут. Гасит лампу, и ложится рядом с мужем. Уютно, тепло и тихо. Потрескивают дрова в печи, пляшут отсветы огня на стене, да ветер скользит по крыше.
Медленно проводит она рукой по буйной головушке и замечает еще один знак внимания: короткая стрижка, чисто выбритый' затылок. Старался. Хотел понравиться. Лапушка.
"Господи, Царь небесный! Не умею я молиться. Не научили, не показали, не донесли. Но прими, Господи, бесконечную благодарность мою, что наполнил Ты мне сердце тревогой, что дал поспеть вовремя. Продли нам, Господи, медовый месяц, продли нам его надолго".
Пора оставить их одних. Могу лишь добавить, что один из цветков ожил. Нет, не красный, белый. "Еду, еду, еду к ней, еду к любушке своей!"

* * *

На фотографиях Антона Афанасьева под общим названием «Природа Северо-востока России» по словам автора представлена «только малая часть суровой  северной природы, которую  хочется показать большему количеству людей».

Вечер Бухты Нагаева

Закат бухты Нагаева

Закат на реке Гижига

Зимний сон

Рассвет Охотского моря

Солнечное утро в зимнею стужу

 * * *

В подборке стихотворений «Мой Север» Марины Волковой представлены стихи о Русском Севере, насыщенные образами из русского фольклора и языческой мифологии.

Мой Север

Утро

В небе, грозами омытом, тает Млечный путь.
Север блещет хризолитом. На земную грудь,

В час, когда ветрам крылатым веять воли нет,
Лёг румянцем розоватым огненный рассвет.

Во зелёных во дубравах ходит Лада*-мать.
На густых, медвяных травах сладко мне дремать.

Чуть дрожат кувшинок чашки, тихо не реке.
Нежно ластятся ромашки к розовой щеке.

Заплутало Солнце в косах цвета янтаря,
Отразилась в светлых росах красная заря.

По своей лесной дорожке быстрый мчит ручей.
Прячу радугу в ладошке, не открыв очей.

Сладко спится на рассвете, пред рожденьем дня,
Не тревожь меня ты, Ветер, не буди меня!
-----------
*Лада – богиня славянского пантеона, женская ипостась Рода

Северная осень

I

Русский Север. Зарево восхода -
Золотая, огненная даль!
Жжёт костры суровая природа,
Прогоняя холод и печаль.

Тонким льдом подёрнуты озёра,
Облака – как чудо-корабли.
Как красны осенние узоры
На уборе сказочной земли!

Я люблю, прикрыв ладонью веки
На восходе праздничного дня
Слушать, как поют ручьи и реки,
Бубенцами тонкими звеня,

И смотреть, как после ночи длинной
Огнекрылой птицею паря,
Над стенами крепости старинной
Расцветает красная заря.

Дождь звенит дремотно и напевно,
Тает небо в зареве костров.
Дремлет Русь - прекрасная царевна
Под крылами северных ветров.

I I

На леса и на поля пустые
Сыплет дождь сверкающие слёзки,
Распустила кудри золотые
На ветру красавица берёзка.

Поросли травой лесные стёжки,
Закачался строем бор гудящий;
Огоньками солнечной морошки
Освещая сумрачную чащу,

Бродит Леший в тёмных, грозных елях.
Застывает в озере водица.
На ветвях, как будто на качелях,
Разыгрались девы-древяницы.

Водяной хлебнул болотной черни
И качает мрачно головою;
Духи леса в сумерках вечерних
Шелестят опавшею листвою.

Хороша, светла над лесом просинь,
А по ней летят созвездий стайки.
Холодает. Северная Осень
Нынче в лес приходит, как хозяйка.

I I I

Заря на Вуоксе

Распустила Заревница* космы
Над застывшим зерцалом реки.
Зарумянились красные сосны,
Загорелись во льдах огоньки.

Распахнулись небесные ставни -
Красно Солнце седлает коня!
Серебристые, вечные камни
Розовеют под лаской огня.

На природных берёзовых пяльцах
Словно белый рушник – береста,
Держит Зоренька в розовых пальцах
Тонкий краешек чудо-холста

И лучом, будто алою вервью,
Вышивает по глади стволов.
Сладко спится царевне Узерве**
В ожерелье своих островов!
-------
* Заревница – осенняя заря
* * Узерва – славянское название р.Вуоксы

 Солнце восходит на Севере

I

Сладкие росы не клевере
Тихо звенят в тишине.
Солнце восходит на Севере!
Север сверкает в огне!

Родина, нами воспетая,
Сбросив проклятье оков,
В светлые ризы одетая
Северных, белых снегов,

Вольная от наваждения,
И несмирима уздой,
Гордо идёт к возрождению
Вслед за Полярной звездой.

Долго не жали, не сеяли,
Нынче пророчить берусь:
Солнце восходит на Севере,
Солнце под именем Русь!

II

Соколиный князь

Русь моя, Север! Со'колами князья
Крыльями режут ливней стальные струны.
Только мала дружина, и все друзья
Службу несут в небесных войсках Перуна*.

Ветры и грозы им услаждают слух,
Славна и трудна воинов вышних доля.
В битвах небесных ярый крепчает дух,
Кровью врагов стальная куётся воля.

Годы бесславья; ига и тьмы века
Их не сломили. Княжий полёт прекрасен!
Так же сжимает доблестная рука
Меч-кладенец, и взор так же горд и ясен.

Крыльями сокол по небу чертит вязь,
В огненной битве заново возрожденный.
Русь тебя ждёт, Рарог**, соколиный князь,
Меч не сложивший, мраком не побежденный!

----------
*Перун – славянский бог грозы и войны
** Рарог – небесный сокол, именно он изображён на родовом гербе Рюрика

III

Слово

 Наши души нельзя умертвить ни металлом, ни током,
Не распять на кресте, не купить посулённою мздой.
Между Западом грубым и алчным, зломудрым Востоком
Русский Север сияет под светлой Полярной звездой.

 И покуда над Русью рождаются новые зори,
Божье Слово в стихах произносится громко и вслух;
Ни горящий Кавказ, ни китайское жёлтое море
Не сумеют сломить этот вольный, светящийся дух!

 Каждый слышащий рано иль поздно срывает оковы,
Голос крови услышав, что в венах кипит, горяча;
И кидается в бой, повторяя заветное Слово,
Что разит всех врагов лучше пули и пуще меча!

Узерва в синий лёд оделась

Узерва* в синий лёд оделась,
Замёрзла глубоко.
А мне на ней так вольно пелось,
Дышалось так легко!

 А подо льдом светло и звёздно –
Мерцают огоньки.
Морозно, милый мой, морозно
У сказочной реки.

 А снег на валунах гигантских
Сверкает, как хрусталь.
И в глушь лесов ингерманландских
Уносится печаль.

 Приветно мне кивают ели
Под ветреный напев,
И вьются белые метели
Меж замерших дерев.

 Дождусь под соснами рассвета,
Зажгу в ночи огонь,
Пусть звёзд волшебных самоцветы
Мне падают в ладонь.

 Раскрасит небо Заряница**,
Прогонит ночи тень.
И снег на солнце заискрится,
Встречая новый день!
---------------
*Узерва - славянское название Вуоксы
** Заряница (Заря-Заряница) – славянская богиня Зари

Шаман

Песня шамана летит в поднебесье,
Будит холодные серые скалы,
Дразнит костёр.
Ветер гуляет среди мелколесья,
Зори над озером ярки и алы,
Ельник остёр.

Полной луны удивлённые очи
Прячутся в дымке, глядят на шамана -
Что он не спит?
Белы в Карелии, коротки ночи.
Там, над густой пеленою тумана
Ворон летит.

Ворон несёт в клюве мёртвую воду,
Чтобы лечить застарелые раны -
Мается твердь.
Ходит луна по небесному броду -
Скоро придут на подмогу шаману
Волк и Медведь.

Вещей Богини кукушка, кукуя,
Жизни шаманской отмерила пряжу –
Тридесять лет.
Щедро над лесом льёт воду живую,
Вестник-Орёл, будит спящую стражу -
Скоро рассвет.

Гасит шаман угли мёртвой водою,
Камень заклятый кладёт на кострище -
Пламя горит.
Солнце восходит – водою живою
Гасит Онего костра пепелище.
Камень умыт

Светом зари и шаманской слезою.
Тает в груди, поднимаясь высОко,
Боль старых ран.
Небо сверкает своей бирюзою,
Озера гладь – серебристое око.
Плачет шаман.

Северное

 В водах Онеги – хрустальная грусть.
Высятся в снежном уборе леса.
Нежная Русь, синеокая Русь
Манит твоя ледяная краса!

 В Белого моря молочных волнах
Моется гордый абрис берегов.
Тайнопись рун на больших валунах
Тайны скрывает уснувших Богов.

 Тропами Севера в сказочный лес
К древности славной я смело иду,
Там, где в кринице бездонных небес
Ясно Полярную вижу звезду.

 Гимнов Бояновых гусельный звон
Над пепелищами древних костров
Носит Стрибог* и метёт небосклон
Гривами Гиперборейских ветров.

 Поясом Велеса** – тайным путём
Ходят светила в преддверье утра.
Север пылает рассветным огнём –
Белым Богам просыпаться пора.

 В водах Онеги – хрустальная грусть,
Звёзды под утро яснее горят.
Русь моя нежная, снежная Русь,
Вот и восходит Сварожья Заря***!
---------
* Стрибог - славянский бог ветров
** Велес – славянский бог, покровитель волхвов, поэтов, звездочётов и скотоводов. Поясом Велесв славяне называли зодикальный круг
*** Сварожья заря – смена эпох, окончание Сварожьей ночи и начало Сварожьего дня. День в данном случае равен золотому веку.

Онего

Осень, скалы, сонные леса,
На коре затейные узоры.
И роняют щедро небеса
Искры звёзд в студёные озёра.

Лес как храм – в нём сказочно светло.
Как манят его покой и нега!
Тихо волны трогает весло,
Под веслом волнуется Онего.

Волны, ластясь к грозным берегам,
Так светлы, сверкающи и сини!..
Я войду в лесной заветный храм,
Поклонюсь Осенней Берегине.

Мокнут клёны в звонком серебре:
Гладит дождь багряные ладошки
И росой сверкает в янтаре
Переспелой, солнечной морошки.

Кружат ветры, воя и моля,
Клонят кроны сосен корабельных.
Засыпает древняя земля
Под напев осенних колыбельных.

Средь зачарованных камней

Туман, серебряный туман
Над гладью вод.
Над лесом огненный шаман –
Колдун-Восход
Янтарных зорь живой костёр
На землю льёт,
И в кубки северных озёр
Стекает мёд.

Медовой сладостью пьянит
Меня вода.
Есть в чаще камень колдунит,
Пойду туда,
Где на ветру дрожит быльё,
И тишина…
Я кубок-озеро твоё
Испил до дна!

Здесь небо, полное огня,
На нём узор:
Твой ясный лик пленил меня,
Твой жаркий взор.
Средь серебра и янтаря,
Ищу, любя,
Тебя, прекрасная Заря,
Одну тебя!

Был вечер тих, а неба свод
Горяч и ал.
Среди могучих синих вод,
Карельских скал,
Средь зачарованных камней,
С огнём в горсти
Я к деве Вечности своей
Нашёл пути.

Онега

 Сквозь белой метели завесу
Сверкают алмазы Стожар.
Багряные зори над лесом
Встают, как огромный пожар.

 Под грудами чистого снега,
Под пышным, роскошным ковром,
Покоится, нежась, Онега,
Сверкая своим серебром.

 На почках хрустальные слёзки –
Морозная понизь ветвей.
Нет краше карельской берёзки,
Подруги беспечной моей!

 На соснах большие охапки,
Порхают по ним снегири.
Пушистые, снежные шапки
Горят под лучами зари.

 По льду и хрустящему снегу
Пойду до заветной межи,
Где вольные воды Онего
Хранят своё чудо - Кижи.

 Пылают брусничные зори,
Встаёт над Онегой восход.
Читаю в морозном узоре
Я тайну  всех северных вод:

 Что реки под снегом – живые,
Я слышу их сердца капель.
И песни мои зоревые
Уносит на крыльях метель.

Север
скандинавское

Север – вот настоящий воин.
Он отважен, могуч и горд,
И величественно-спокоен,
Как меж гор безмятежный фьорд.

Но когда среди белой ночи
Восьминогий промчится конь,
И сверкнут грозовые очи,
Высекая во льду огонь,

На кроваво-густом восходе
Просыпается исполин,
И ведёт его грозный Один
По просторам седых равнин.

Не хмелея на бранном пире
И не слыша чужих молитв,
Север новых зовёт Валькирий
На поля отгремевших битв.

Свод исчерчен безумством линий –
Ласка молнии горяча.
И ложится узором иней
На кровавую сталь меча.

Будут зори тихи и алы,
Будут звёзды в ночи сиять.
На бессмертных пирах Вальхаллы
Пировать нам с тобой опять!

Хозяин Варяжского моря

Вновь встаёт, как светлое виденье,
Под крылами северных небес
Дивный воин. С самого рожденья
Колыбелью был сосновый лес

Для него. Был солью, а не хлебом,
Вскормлен - вырос крепче глыбы льда.
Под холодным полуночным небом
Жаром пышет стылая вода.

Мать ему не пела колыбельных,
Знал он только неба глубину.
Ветер в кронах сосен корабельных
Гимны пел про честь и про войну,

И не прятал воин от стихии
Своего открытого лица,
Если мчались по небу лихие
Кони-громы грозного отца.

Загорались, угасали зори,
Освещая батюшкин чертог.
Нынче он на всём Варяжском море
Лишь один – хозяин, вой и бог!

По слепящим волнам цвета стали
Мчат ладьи меж тёмных берегов,
И не знают страха и печали
Очи сына Северных Богов.

Вновь Весна пришла на Север

I

Вновь Весна пришла на Север,
Разукрасив путь свой чудный.
Расстелился нежный клевер,
Словно бархат изумрудный,

По нему прошла босою
Заклинательница лета,
И прозрачною росою
Заблестели первоцветы.

А потом леса укрылись
Ночи звёздной кисеёю,
Кони-ветры удалились
Вслед за Месяца ладьёю.

Мы летели за ветрами
В даль, к рассветному пожару,
И брусничными коврами
Нас манили крутояры.

Пролегли за облаками
Ярко-алые борозды,
Доставали мы руками
Наши северные звёзды.

Лес раскрыл свои объятья:
Ветви зелены и остры.
Танцевали сосны-братья,
Танцевали ели-сёстры.

Для созвездий яркой стаи
Пел огромный старый камень,
Встал над лесом, расцветая,
Зоревой, рассветный пламень,

И не в горнице небесной -
На вершине древней ели
Сладко спал под эти песни
Свет-Ярило* в колыбели.
-------
Ярило – бог весеннего солнца у славян

II

Покуда Север вьюгой снежной дышит
И видит сны,
Стрибожич* ветви ласково колышет
И ждёт Весны.

Бела долин нетронутая благость -
Не тает снег.
Но подо льдом безудержная радость –
Безумство рек!

Я глажу древо – с каждым днём теплее
Коры узор.
А подо льдом горят, кострами тлея,
Глаза озёр.

Ещё чуть-чуть, и льдистые покровы
Взорвёт река.
И будут зори пламенные снова,
И облака!

А над Узервой** нежные рассветы
Огнём красны,
И это пламя - верная примета
Младой Весны!
-------
* Стрибожич – один из ветров, сын бога ветров Стрибога
** Узерва – славянское название реки Вуоксы

 * * *

Подборка стихов Сергея Николаева под названием «Облака в неразборчивом небе» созданы по впечатлениям от многочисленных поездок автора на Север.

Облака в неразборчивом небе

* * *
Поезд кого-то везёт на юг,
северный ветер летит вперёд.
Рядом проходит полярный круг —
тихой заботой любой живёт.

Рыбы поймать, наколоть дрова,
сладкой морошки набрать ведро.
Ходят медведи вокруг двора.
Месяца два на дворе тепло.

В серых бараках рожают, спят.
Снег раскидают: «Привет, сосед!»
Рысь проносила вчера котят —
за огородами чёткий след.

Ни телевизора, ни врача
в этих местах, и тоска берёт
прямо за глотку. С горла хлеща,
поезд идёт, не сбавляя ход.

* * *
Я стоял на склоне горы Нин-Чурт –
по-лопарски Женская Грудь.
Куропатки спали в камнях, ничуть
не боясь голодных причуд.

А внизу простёрлась тайга вокруг,
и река блестела светло.
Города припомнились, как недуг,
как бетон, железо, стекло.

И тогда открылось мне, кто я сам,
для чего на грустной земле,
словно призрак, шастаю по лесам,
раздуваю угли в золе.

Чуть кружилась бедная голова,
отползала зверем тоска.
И клубилось облако там, где два
упирались в небо соска.

* * *
Пляшет на рыжих сучьях алый божок огня.
Тени, как великаны, ходят вокруг меня,
ищут кого-то, машут страшно руками, вдруг
ухают, словно совы, древо о древо трут.

Так и сижу смущённый, хлеба надев ломоть
на обгорелый прутик, – грубая смертна плоть,
жаждет чего-то вечно, – вдруг понимаю: да,
над головой усталой, близкое, где звезда,

чёрное ухо неба… Точно ли мир ничей?
Мир – это много больше суммы его вещей,
больше меня и солнца. Кто через час-другой
морок прольёт рассветный над голубой тайгой?

* * *
Ночь раненая стонет. Сухари
мы делим пополам. Бушует ветер.
- Фонарь включи. Давай, поговорим!..
- Ох, да, давай. Уютно ли на свете?..
- Уютно? Мне?.. Висит под потолком
сырой носок. А дождик по брезенту
гуляет с простодушным говорком,
и, понимая, что грибному лету
уже конец, ворчливо в темноте
скрипит сосна, вдова седая. Листья
берёз шуршат… - Ах, милая, мы – те
кто, как семья застигнутая лисья,
бежит в болото, – счастья на вершок!..
И в этот миг, по самый нос задраен
в подмокший с холофайбером мешок,
я сплю и вижу: звёздопад с окраин
вселенной налетел… И хорошо!

* * *
Мы, словно в глубоком и тесном
ущелье, по зимнему лесу
вперёд пробирались на местном
автобусе. Сосны, отвесу
послушны незримому, встали
с обеих сторон, и лучами
две фары круженье пронзали
снежинок, которые сами
во тьме поглощали урчанье
мотора, что нас убаюкал.
Мы ехали долго в молчанье
сквозь этот таинственный угол
земли первозданной, и только
вздохнул с облегчением кто-то:
«Глядите, да это ж посёлка
огни за Кузьминским болотом!»

А может быть, только и нужно –
сквозь лес заколдованный ночью,
чудесной, но тёмной и вьюжной,
поездка на родину волчью?

* * *
Над уснувшим посёлком седые дымы,
а вокруг зимогорят медвежьи снега.
Говорили когда-то давно: от сумы
да тюрьмы зарекаться не стоит. Тайга
обступила нас тесно дремучим кольцом,
и автобус пропал на дороге ночной.
Лишь сосед забредает с дешёвым винцом,
говорит:  «Ну, чего же ты? Выпьешь со мной,
и уймётся тоска». Чёрт его бы побрал!
Что-то холодно нынче у нас, на краю
самой трудной земли:  чересчур серебра
многовато морозного в этом Раю.
Здесь живут-не живут, но таких кренделей
выдают на-гора, что над этой землёй
никакие законы… – Ну, что же? Налей!...
– За любовь!.. – За неё! По одной!.. – По второй!..

* * *
Если можешь, спасайся в тайгу,
где встаёт горный кряж на колени.
где раскрытый букварь на снегу:
наследили в лощине олени.

Ни машин, ни законов, ни лжи,
ни трагических мыслей о смерти.
Надо жить, как метают ножи,
А на той, на распаханной, тверди

перепутали слёзы и смех,
намалёванный задник и небо.
Трудно всё-таки им без помех
жить в плену у надёжного хлеба.

Там, у них, неживые цветы,
там нагой силиконовой грудью
обольстительны жёны, а ты
твёрдо веришь себе и безлюдью.

Здесь, как лёд на широкой реке,
облака в неразборчивом небе,
и архангел трубит вдалеке
в длинногубые трубы из меди.

* * *

Работа Валерия Смирнова под общим названием «Севера, севера…» включает фотографии, сделанные автором в Вологодской области, на Кольском полуострове, в Санкт-Петербурге и Норвегии.

Дорога в зиму

Закат на Белом море

Зимняя сказка

Первые морозы

Перед вознесением

Розовый вечер

* * *

Рассказ Олега Веретенникова (псевдоним – Томсон) «Душа моего Севера» - воспоминания и переживания автора о советском Севере и Севере вообще.

Олег Томсон
Душа моего Севера

Я увидел его впервые в апреле 1964 года, когда в осеннем пальтишке, коричневой «шестиклинке» и летних сандалиях вместе с братом восторженно смотрел на выплывающие из-за густого тумана спящие сопки, покрытых сверкающим снегом.  Мы только вчера прибыли в этот заполярный поселок и вышли познакомиться с местными достопримечательностями того советского Севера.
Несмотря на весенний месяц, все вокруг было покрыто темным снегом, редкие прохожие ходили в зимней одежде и лишь единицы из них подставляли свои обнаженные головы под мельком выглядывающее строгое северное солнце. Но больше всего нас поразили сопки, их величие и молчание. Они упирались в тяжелое свинцово-серое небо, и с равнодушием взирали на происходящее в низу. И не было им дела ни до копошащихся людей, ни до упирающихся груженых рудой БЕЛАЗов, ни до просыпающегося  холодного озера.
Поселились мы в одноэтажном финском домике с печным отоплением и удобствами на улице. Прежние хозяева получили новую квартиру, и неиспользованные дрова продали.  В доме давно было не топлено, что заставило нас отправиться на поиски потенциального топлива. Вскоре был обнаружен маленький мебельный магазин, во дворе которого валялись деревянные бруски, которые еще недавно служили каркасами для нехитрой мягкой мебели. Получив разрешение на вынос, мы с братом перетащили весь этот деревянный хлам к своему домику и соседской ножовкой по очереди все перепилили, с удивлением обнаружив на ладошках первые трудовые мозоли.

Сначала мне показалось, что душа Севера это тепло, а тепло северной печки – это особое состояние этой души. Когда ты приходишь вечером зимой, открываешь заиндевевший от мороза белый замок, растапливаешь печку и слышишь, как трещат в ее внутренностях березовые поленья и гудит огненный ветер, то становиться оглушительно спокойно и легко. И, как бы за окном не мела пурга и не звенел мороз, все становится  переживаемо и решаемо…Потому что от печки растекается по дому тепло, обволакивая и убаюкивая.
Даже когда зимой 69 года, когда наш маленький домишко занесло снегом по самую форточку и откопали нас только к обеду, никто из нас не паниковал: в кладовке были дрова, в ведре была вода. Самая вкусная мягкая северная вода. И было тепло. На печке жарилась треска и маленькое квадратное радио пело:
«Долго будет Карелия сниться, будет сниться с этих пор….»
Это было тепло, которое подобно Гольфстриму, который не давал и не дает замерзнуть Баренцеву морю, согревало и объединяло всех. Не чудо ли, теплые массы воды нагревают воздух над водной махиной, и суровые полярные ветры разносят это тепло по всему Кольскому полуострову. Именно поэтому, можно не опускать «уши» у ушанки на Севере при минус 20, хотя в Питере при минус 14 уже твои собственные уши могут отвалиться. Тепло во всех его проявлениях.

Потом я уверовал, что душа этой суровой земли – ее природные богатства. Мох ягель, янтарная морошка, подосиновики и подберезовики, хариусы и щуки. Всего этого было много и в избытке, даже не надо было ходить далеко от поселка. Можно было пойти вдоль сопки, набрать корзину «красных», перевалить следующую сопку на обратном пути и встретить еще больше грибов, которые были лучше и привлекательнее.
Как описать рыбалку в белые ночи, когда под утро рыба, как чумовая, так и прет на крючок.  А потом раз и как отрезало… Кончилась, как в поселковом магазине. Ведь всему есть предел…
Человек вгрызался в заполярные недра, добывая все, что могло пригодится для строительства социализма, потеряв чувство меры и здравый смысл, превращая окружающую среду в помойку, в выжженную землю… Дни и ночи натруженные грузовики возили руду в комбинат, забивая до отказа обогатительную фабрику, которая отравляла все вокруг. Даже та самая страшная великая война не искорежила так северные ландшафты,  как это сделал «царь природы». Да, она перепахала Север вдоль и поперек, оставила тонны смертоносного разлагающегося оружия в его промерзшей земле, которое убивало даже после того, как  взаимное человекоубийство было прекращено. Мы играли в войну с настоящим оружием и в настоящих стальных касках и бросали в деревянные щиты настоящие, изъеденные ржавчиной, немецкие штыки. Но никогда мы не могли понять, почему можно было так безнаказанно гробить эту первозданную природную красоту.

А может быть душа Севера - это люди? Я видел там разных людей, но в основном это были простые и открытые люди. Некоторых я запомнил навсегда.
По субботам мы ходили в баню, которая находилась на другом конце нашего поселка. Отстояв в очереди добрых четыре часа, мы попадали в совершенно иной мир со своими не писаными законами. Рядом с парилкой располагались лавки для инвалидов, которые никогда никто не занимал. Увечных было много, так как война закончилась не так давно, и они еще доживали свое отмерянное. Самых слабых мыли их родственники, просто знакомые, иногда женщины. Обыденно и спокойно, не обращая никакого внимания на окружающих.
Среди белых худых тел выделялись бывшие заключенные: по татуировкам можно было изучать географию их мест пребывания. Профили вождей пролетариата синели наравне со звездами на выпирающих ключицах недавних зека. Некоторые приходили не только смыть пот и грязь, но и «поработать» и раздевалке. Часто им это удавалось. Когда не удавалось, то били их жестоко и беспощадно.
Со временем и инвалидов и закоренелых осужденных становилось меньше, голые мужские тела обрастали жирком, «жизнь становилась веселее».
Люди сюда приезжали, в основном за заработком, ехали со всего бывшего Советского Союза; были и те, кому просто некуда было деться на той одной шестой планеты. И Север этот воспитывал их, делал лучше и проще. Я знаю это точно. Конечно, были и преступления и преступники, но это было досадным исключением из общего северного правила.
Однажды я впервые увидел северное сияние. Это было запомнившееся на всю жизнь потрясающее зрелище: на фоне белых полярных сопок, обрамляющих чернильно-черное зимнее небо, с яркими звездами, играло и переливалось цветастое и восхитительное нечто. Краски этого нечто менялись, перетекали друг в друга и превращались в новый сумасшедший рисунок.
Я шел по ледяной дороге, задрав к небу голову, она почти касалась висящего за плечами крышки школьного ранца. Я не слышал и не видел ничего, кроме переливающейся красоты северного неба, которая  манила меня и завораживала… Какой-то звук долетел до меня, он стал усиливаться и превратился в рев, но я не обращал на него никакого внимания. Внезапно он стих, и я наткнулся на какую-то холодную преграду.
Я опустил голову и обомлел: громадный МАЗ стоял прямо передо мной посередине накатанной пустынной дороги, старый водитель стоял на подножке, открыв дверцу, и материл меня самыми последними словами. Бог вселил в мои ноги силу, и я рванулся в сторону ближайшей тропки, петлявшей вдоль рыхлых грязноватых сугробов. Оглянувшись, я увидел веселое лицо водилы, который беззлобно кричал мне вслед:
- Что, шпана, больше места не нашел, где сиянием любоваться!?
Ответить я не решился, стоя по пояс в сугробе. Он продолжал:
- Садись, подвезу, а то еще простудишься…
И голос его в конце, почему то дрогнул. Он подвез меня до самого дома, меня десятилетнего пацана, на этой громадной машине, так вкусно пахнущей соляркой и беломором. Когда я прощался с этим пожилым человеком с большими красными руками, он скупо улыбнулся, прикурив очередную папиросу, и пробурчал:
- На дороге не спи…

Так что же есть душа Севера? Тепло, природа или люди? А может быть все вместе?

Прошло достаточно времени, чтобы попробовать осознать, что же есть Север, тот советский Север или вообще Север. Почему едут туда люди, в эту отчужденность и вечную мерзлоту? Может быть, они все-таки ищут себя вместе с поисками своей и его души?

* * *

Картины Ольги Мерцаловой под общим названием серии «Северная рапсодия цвета» сделаны в 2008 – 2011 годах. Холст, масло.

Материнство

Танец

Мама

Дети Манси

Ямкарка

Утонувшее солнце

* * *

В серии картин Владимира Мягкова «Поход на Север», созданных по мотивам  легенд и саг, художник обращается к драматической северной  истории  и мифологии.

01.11.11

Скоро наступит зима,
а вместе с ней и пора открывать третий
КОНКУРС
СЕВЕР – СТРАНА БЕЗ ГРАНИЦ

Любите путешествовать?
Живете или работаете на Севере?
Занимаетесь фотографией?
Увлекаетесь художественным словом?

Тогда этот конкурс для Вас!

Номинаций будет две: художественное слово и фотография.

Слово примем в виде документа Word на русском языке,
объем текста до 20 тыс. знаков с пробелами, без рисунков и фотографий.

А фото в формате jpg, разрешением до 72-96 dpi, не более 1000 пикселей по длине
до 6 фотографий, до 400 kb каждая.

Не забудьте заполнить и прислать регистрационную анкету участника

Работы победителей этапов и финала будут опубликованы на сайте Satila

Лауреаты получат полезные в северных путешествиях призы от компании «Сэтила из Швеции»,

а абсолютные победители номинаций
отправятся в путешествие в заполярную Швецию

Сроки проведения конкурса: с 1 ноября 2011 по 1 мая 2012 года.
Трижды за это время (по результатам декабря, февраля и апреля) будут определяться победители месяца.
Подведение итогов конкурса состоится 1 июня 2012 года.

Ваши работы ждут здесь: sever@satila.ru

03.06.11

Поздравляем победителей и призёров конкурса «Север - страна без границ»!

31 мая 2011 г. в Санкт-Петербурге в музее Арктики и Антарктики прошла торжественная церемония награждения победителей и призеров конкурса «Север – страна без границ».

В конкурсе, проходившем с февраля по май 2011 г. в двух номинациях – «фотография» и  «художественное слово», приняли участие более 200 участников, объединенные  искренней любовью к загадочной стране Север.

Абсолютными победителями стали:
Андрей Громов из Нижнего Новгорода за серию фотографий «Дорогами севера» и
Вадим Гриценко из Надыма за очерк «Средняя река» в центре Севера».

Виктор Боярский награждает Вадима Гриценко	Александр Дымников награждает Андрея Громова

Дипломами за вторые места были награждены:
Георгий Шпикалов из Москвы за серию фотографий «Ямал, увиденный с неба» и
Игорь Иванченко из Юрги за серию замечательных стихов «Север вдохновляет на стихи».

Третьи места  достались:
Михаилу Ловикову (Туапсе) за серию снимков «Семиглавая - мой дом»;
и сразу трем участникам в номинации «художественное слово»:
Ольге Иженяковой (Королев) за цикл рассказов «В поисках затерянной цивилизации»,
Михаилу Соловьеву (Иркутск) за рассказ «Вечность ночи» о первой антарктической зимовке Амундсена, и
Константину Бахареву (Пермь) за рассказ «Полярная стража».

Все лидеры конкурса получили призы - одежду и снаряжение для полярных путешествий от компании «Сэтила из Швеции», а абсолютные победители – путешествие в «последнюю европейскую глушь» – Национальный Парк Сарек на севере Швеции.

Творческая инициатива участников конкурса, выходившая за рамки номинаций, также была отмечена членами жюри.
«За прозрачность выражения» была награждена Ирина Канева, автор картин парка «Югыд Ва».
«За высокую широту репортажа» специальный приз был вручен Вере Серебровской, телеканал "Россия 24" за репортаж "Последний градус".
Татьяна Белей – автор и исполнитель песни «На осколках льда» получила приз «За мелодичность выражения».

Члены жюри не раз отмечали высокий уровень присылаемых на конкурс работ, поэтому с удовольствием вручили дополнительные призы:
Владимиру Камолинкову – «За верность морской тематике»,
Алине Оганян – «За северную наукоемкость»,
Евгению Жарову – «За глубину тропления»,
Валерий Ременюк – «За любовь к родному алфавиту»,
Любовь Крючкова и Елена Правенькая – «За живой взгляд на Ладогу»,
Алексею Полькину – «За разнообразие географии»,
Алексей Соболев – «За взятие Сарека»,
Борис Митяев – «За самый юный взгляд»,
Эрнест Стефанович – «За разумную иронию».

18.05.11

ПОДВОДИМ ИТОГИ ТРЕТЬЕГО ТУРА КОНКУРСА «СЕВЕР – СТРАНА БЕЗ ГРАНИЦ»

Поздравляем Михаила Соловьева, г. Иркутск и Константина Бахарева, г. Пермь (в номинации «проза/поэзия») и Георгия Шпикалова, г.Москва (в номинации «фотография»)!!!
Вне номинаций, но в духе конкурса, хотим отметить специальный репортаж Веры Серебровской "Последний градус", телеканал "Россия 24", и песню Татьяны Белей «На осколках льда» !

* * *

Серия фотографий Георгия Шпикалова под общим названием «Ямал, увиденный с неба» сделана с борта вахтового вертолета работающего на Ямале в 2008-2010 гг.

Над дельтой весенней Оби

Африка

Краски осенней тундры

Мохнатые озера Ямала

Осенний иероглиф

Зимний иероглиф

* * *

Михаил Соловьев представил на конкурс рассказ «Вечность ночи» о первой антарктической зимовке Амундсена.

ВЕЧНОСТЬ НОЧИ

— Говорю тебе, парень, переименовывать корабли нельзя… Это меняет их так же,  как и людей. Стоит тебе это сделать — держись… такое начнется.
Не перебивай!
Представь себе старика лет шестидесяти вроде меня, впавшего в детство.
Смешно? Вот то-то. Я много раз слышал о ситуациях, которые преследовали переименованные суда, но не верил в это, как и ты. Молодость полна сил, и мир «лежит» в кармане. Мне тоже казалось: лучшие минуты жизни впереди, но судьба уготовила сюрприз.
Тебе интересно, как я погляжу.
Налей немного. История длинная и чтобы добраться до конца, необходимо подзаправиться. Не жадничай. Поверь мне, нет ничего лучше света, тепла, выпивки да хорошего собеседника.
Почему света? Про это позже, хотя ладно. Представь себе: наступила ночь. Ты ложишься спать — темнота, утром — темнота. Десять дней черно как у дьявола в глотке. Месяц, два месяца... Керосина мало, свечей уже нет, а чертово солнце все не всходит. Представил? Не бывает? Эх, парень, не нанимайся на судно, сменившее имя!
Мы ходили под норвежским флагом.
Название «Патрика» неплохое для китобоя, и я отходил на нем два сезона.
Трехмачтовая шхуна и пятнадцать человек команды. Я матросом. Молодой… Совсем как ты… О чем это я?
Ах да — «Патрика».
Никогда не любил двигателей на парусниках. С моей точки зрения — никчемная вещь. А может, мне не нравилась постоянная важность машинистов?
Когда земляк рассказал, что нанялся матросом, я удивился. Сезон закончен. Суда приводятся в порядок, а матросы пропивают заработки в кабаках.
Что за походы в неурочный час?
Оказалось, «Патрики» больше нет. Новый хозяин-бельгиец сменил судну флаг вместе с именем.
— Пойдем  с нами, Йохан, — предложил корабельный товарищ. — Помнишь, как славно мы отходили сезон? «Бельжика» нас не подведет.
Что за «Бельжика»? Оказалось, бельгийский барон переименовал шхуну! Какая-то чертова ихняя провинция — дернула же нелегкая. Хотя надо думать самому, прежде чем соглашаться, но столько бельгийских франков мне еще никто не предлагал — чертов сыр из мышеловки.
Внешне ничего не поменялось, и вроде та же «Патрика», но нет. Пока готовили судно и чего-то там дожидались, наш товарищ, такой же норвежец, ходил темнее тучи.
Карл-Август его звали. Весельчак. А тут думы взялся думать. Устроится, бывало на баке и курит свою трубку. Поделился как-то, мол, не хочет идти.
Как чувствовал.
Чертовы деньги! Сколько бы их не было — все мало. Матрос же ребенок. Играется — девки да кабаки. Но когда перед тобой маячит приз, который рисовал «убийца» — забываешь обо всем…
Убийца?
Да, барон! Андриан его звали, Жерлащ де Гомери, черт бы его побрал. Начальник экспедиции и капитан «Бельжики». Это потом мы узнали, что и денег-то у него не было, но нам хватало разговоров. Вместе с Карлом беднягой мечтали: глупый думами богатеет.
Норвежцев было пятеро матросов, шестым штурман. Великий человек… Сейчас его каждый знает. Мы называли его ангел. Появился он перед самым отходом — молодой парень в чине лейтенанта.
Капитан Жерлаш брал его скрепя сердце.
Слишком молод — двадцать пять лет… Но у них была договоренность, и каждый держал слово.
Да! Слово! Чему ты удивляешься? Не люблю барона? Ну, это не значит, что он не был человеком чести. Просто, если капитан не дерьмо-человек, то это дерьмо-капитан. Слушать нас всех устанешь: у одного одно болит, другой спать хочет. Нам бы денег или выпивки. А работать?
То, как новый штурман относился к кораблю, надо было видеть. Любил как престарелую мать… ласкал и спать укладывал. Мы тоже ходили павлинами. Еще бы: третье лицо на судне — земляк-норвежец. Даже Карл-Август повеселел.
Перемены в шхуне почувствовали сразу, как только вышли из Антверпена. Игривым оно стало как ребенок, еще бы — новое имя. «Доиграемся», думал я иной раз, поговорив с Карлом.
Но все шло хорошо, и наш товарищ снова стал весельчаком.
Руаль радовался переменам вместе с нами.
Кто такой? Да наш ангел, Руаль Амундсен… Да! Конечно, он! Третий офицер на «Бельжике». Штурман, с которым через первый месяц плавания считался даже капитан Жарлаш. Двадцать пять лет, а опыт как у прожженного китобоя.
Пока экспедиция ждала денег от короля Леопольда и географического общества, Руаль набирался опыта на других промысловиках. Отходил всего год, а дело знал как матерый капитан. Задору на пятерых. Первым вставал, последним ложился, а уж «Бельжику» любил…
Ангел. По-другому его называть нельзя: если бы не он — не говорили бы мы сейчас с тобой. Правда, не он один. Скоро еще один «хранитель» явился.
Американец.
Доктор Кук.
Подобрали его в Рио, у Жерлаша с ним тоже была договоренность.
Этому оказалось за тридцать. Худой как гвоздь и такой же жесткий. Лечить мог, но боли не жаловал — ни своей, ни чужой. Правильно называют судовых врачей — костоправы. Ходил он до этого в Арктике… Много говорил о Гренландии.
Руаль рассказал как-то, что Кук, спасая судно, севшее на мель, прошел один на шлюпке почти сто морских миль! Гвоздь, а не человек!
Смеешься? Лучше налей, я еще не начинал. Мы так же смеялись, а «Бельжика» летела под парусами. Дни сменялись неделями, и все шло без забот, пока мы не достигли широты мыса Горн и не вошли в антарктические воды.
Там никогда не бывает спокойно. Чертовы ветра! Руаль сказал как-то раз, зайдя к нам в кубрик, что это от вращения земли. Мол, не встречая препятствий на своем пути, все ветра мира валятся сюда как в воронку. Дьявол их забери.
На следующий день игры закончились.
Начался шторм.
Свистать всех наверх!
Жерлаш решил паруса не убирать, и «Бельжика» неслась, накренившись так, что стаканы на столе не держались.
Тогда мы и поняли, что-таки беспокоило нашего земляка Карла-Августа Винке.
— Человек за бортом — проорали как-то на палубе.
Я выскочил из кубрика и наткнулся на дружка, затащившего меня в этот рейс.
— Йохан! — кричал мне Адам Толеффсен, — Йохан, Карла смыло!
Когда я подлетел к фальшборту, держась за ванты, то увидел лишь черную точку среди волн.
Карлу не повезло дважды: сорвался при маневре, а потом оборвался линёк спасательного круга и его унесло.
Жерлаш ревел с мостика не хуже тюленя.
— Никаких маневров! — рычал он, — Курса не менять!
Так начался их конфликт с Руалем.
Все понимали — капитан прав. Тут держись сам, а погибнуть могут все.
— Полный вперед! — орал Жерлаш.
Потом в кубрике долго обсуждали его и хаяли, но понимали: капитан прав. Нам же всегда что-то не так. Послушай нас или пойди на поводу — бунт обеспечен.
Пряником были ангелы — Руаль и Фредерик Кук.
— Крепитесь, парни, — говорили они, — дальше будет еще веселей.
Нас ждала Земля Грэма. Жерлаш шел к ней длинным путем через Магелланов пролив. Не давал ему покоя испанский руттер1 столетней давности, в котором тысячу раз мертвый штурман указал один пролив.
Руаль все переживал о потере времени.
— Рос и Уэдделл шли на месяц раньше нас, как же мы пройдем южнее с таким отставанием? — говорил он, но капитан был непреклонен.
Чертов пролив! Сейчас он так и называется, пролив Жерлаша, а стоил нам немало времени!
Но в чем-то повезло, и море опять стало ровным, а после Южных Шетлендских островов мы попали в сказочную страну.
Я тебе так скажу, парень, когда мы увидели первый айсберг, то высыпали на палубу из кубрика все. Вахтенный кричал что-то невразумительное, а Жерлаш выглядел победителем и выдал команде по чарке доброго рома.
Как мы кричали ему ура — святых выноси!..
Южное лето необыкновенно. Солнце не заходит, и, кажется, так будет всегда. Но человеку всегда плохо… Солнце нам теперь мешало. Когда туман стоял почти сутки, мы радовались как дети. Глупцы.
Что Амундсен? Да он все время работал. Иногда просиживал в «бочке» несколько вахт. Все замеры свои в руттер писал да заметки о побережье.
Налей мне, я что-то начинаю трезветь, а это состояние мне не нравится, опять оживают болячки. Гляди, видишь шрам? Это меня штопал сам Кук. Спросил еще — вытерплю ли, а сам все смеялся, чертов костоправ, готовя свои иголки.
Шил по живому. Сунул мне в рот палку, обмотанную кожей, да бельгиец Густав-Гатсон ткнул под нос свои кулаки. У него там татуировка на пальцах была, и если кулаки сложить, то читалось — «Держись крепко». Поржал Густав надо мной, да и присел рядом, обняв как брата. Славные парни были в том походе, что и говорить…
Нальешь ты мне или нет? Кровь скоро остановится! Когда я трезвый, то снова чую мертвый холод первого ледяного коридора… Налей, прошу тебя, парень, а то скоро — стоп машина! Да уж, чертовы машинисты, но я им благодарен. Среди айсбергов паруса ни к черту, их выход.
Ну вот. Спасибо, братец! Оттаю понемногу. Ты, парень, молод, и твоя кровь еще быстра… Я тебе так скажу: это счастье умереть молодым и не знать минут, когда  тебе возвращают израненное тело старика. Только выпивка и может выровнять курс… Дай Бог тебе, приятель, спас ты меня сейчас.
Непоседы хотели достигнуть 130 градусов западной долготы. Они повернули на запад сразу, как увидели Землю Александра первого и все глубже теперь заходили в ледовый лабиринт.
Кто такие непоседы? Да Амундсен с Куком, мы их так теперь называли.
Когда идешь на машинах, у матросов дел мало. Скука одолевает. Ты или глазеешь часами, или спишь, но это не про меня.
Неинтересно.
Вот я и взялся помогать нашему биологу.
Эмиль Раковица, так его звали. Румын. Все рассказывал мне о животных да позволял таскать свои склянки.
Непоседы сразу выделили меня из прочих матросов.
— Тебе нужно учиться, Йохан, — говаривал Руаль, а Кук все смеялся, глядя, как я неуклюже помогаю Раковице.
Смотри, парень, видишь какие у меня зубы? Почти десять штук осталось и все свои. Это все Раковица с непоседами не слушай я их, не жевать бы мне сейчас сухарей.
Хотя по порядку.
Сначала я думал, мне только кажется, что ледяные стены сужаются, а потом, когда слева и справа осталось по нескольку метров, я спросил себя, а как мы развернемся и выйдем?
Раковица говорил, чтобы я вопросов не задавал — не любил их капитан.
Бельгийцы оказались слабей, но сомнения из них Жерлаш вышиб разом. Рявкнул не хуже тюленя, те и сбавили ход.
Амундсен хвалился позже, мол, норвежцы не стонут. А чего стонать? Я так рассудил: не самоубийцы же непоседы с капитаном — знают что делают. Еды полно, топлива под завязку. Вот только выпивки часто не давали, да кровь тогда и сама гуляла.
Эмиль все птичек резал, рыб, да пару раз поймал тюленей. Угостил он и меня потрохами — эх, вкусный был супчик. А вот мясо у толстяков подкачало, зато жиру – прорва…
Уже февраль прошел, и ледяные стены можно было трогать руками и как-то раз все…
Встали.
Было это в начале марта. Свистать всех наверх! Мы с Раковицей как раз вышли на крик первого помощника. Солнце еще тогда грело, а неприятности уже начались.
Дрейф…
Я расскажу тебе, парень, как это было, даже если ты мне больше не нальешь. Сердца товарищей со мною по сей день, и знаю я, что они хотят этой истории и ждут — не совру ли я или не прихвастну где?
Все как есть. Зимовка и дрейф вместе со льдами.
Жерлаш надеялся, что ледяное поле вместе с «Бельжикой», засевшей в нем изюминой, отнесет-таки дальше, чем этих чертовых первопроходцев. Всё замеры делал.
Еда? Да ее было на пару лет. Чертовы консервы! Хорошо, что я прибился к людям образованным. Что мы знаем кроме черной работы и праздного времяпровождения? Помяни мое слово, парень, если Йохану Господь отвесит еще один шанс, уж в следующей жизни я, наверное, буду профессором.
Не веришь? Не буду даже просить у тебя выпивки. Скоро сам все поймешь!
Старшие офицеры занимались нами постоянно. Чертов Кук объявил:
— Хотите не потерять рассудка — работайте! — Но кто кого слушал?
А по мне бездельничать скучно.
Непоседы организовали команду бить тюленей. Хороший запас свежего мяса мы тогда заготовили, вот только чертов сумасшедший вмешался. Не по нраву ему, гляди, пришлось тюленье варево. Он и запретил давать его команде.
Это я позже понял, в каком долгу перед Раковицей и непоседами.
Про цингу лишь слышал, а вот Кук-то, я думаю, на нее в свое время поглядел.
— Свежее мясо каждый день, — утверждал он, — Ты с нами, Йохан?
Да, парень… Плюнул я тогда на все указания капитана и жрал вместе с ними чертову солонину.
На судне безделье. Все шарахаются как тени и ждут с ужасом, когда исчезнет солнце.
Холод.
С одеждой капитан тоже промазал, хорошо, Кук прихватил с собой несколько тюков одеял. Розовых. Что это, парень, был за маскарад!
Спали теперь по двое.
Зарывались в кучу тряпья и кимарили в полузабытье.
Ты я, парень, гляжу чистюля? Тебе приходилось не мыться хоть полгода? А год? А чертовых тринадцать месяцев?
Что? Конечно, выпью…
Ты, я гляжу, не промах и не жадина. Скажу тебе честно, ты бы там выжил. Нас тоже спасло лишь товарищество и взаимопомощь.
Однажды наступила ночь. Навсегда.
Становилось все холодней.
Спали в кубрике уже по трое или сидели в обнимку что влюбленные, а на палубе лишь кучей.
Так, парень, греются пингвины — тем, кто в середке тепло, а крайним только с  одного боку, потом эти в центр, и все сначала.
День и ночь смешались. Как уж там не заблажили старшие офицеры, не знаю. Непоседы работали. Амундсен замеры делал да руттер писал. А нас понемногу сносило на запад.
— Неси на юг! —  орал сумасшедший Жерлаш, — На юг! Мы еще не победили! — И нам становилось страшно.
Кук всех шевелил. Сам стоял вахты, бил склянки и все придумывал занятия для команды. А это уже был сумасшедший дом.
Ламп и керосина оказалось мало. Почти все время полная тьма, а я учился жить как слепые.
Те, кто не ел свежее мясо тюленей, понемногу впадали в уныние, а тут и Жерлаш свалился с цингой.
Жертва собственных запретов.
Снова конфликт с Руалем. Никто не знал, что делать, паника чуть не началась — и Амудсен берет командование на себя.
Если бы не Кук и Руаль — быть бунту. Капитанский запрет на тюленье мясо непоседы отменили сразу. Поскрипел тот, поругался, да и признался, что был неправ.
Ну и как только успокоились тюленьи страсти, началось настоящее сумасшествие.
Сначала один из старших офицеров, бельгиец, стал кричать, что видит солнце. Лежал себе и орал благим матом. Три дня вопил в полной темноте — никто спать не мог. Кук ему что-то там давал, а потом у него лопнуло сердце. 2 июня это было, как сейчас помню, чертова второго июня.
Тишина до звона — шуршанье одеял да тихий говорок. Неожиданно все поняли, что где-то сейчас лето и есть свет. Тоска навалилась еще сильней.
Потом один матрос собрался в Бельгию.
— Здесь недалеко, парни, — говорил он — Вон там, рукой подать…
Ловили его, наверное, раз пять и жаль не связали. Кук запретил, мол, замерзнет. Ну и прыгнул он как-то на лед, да ушел, куда его нелегкая манила.
Потом в той стороне огни появились. Все гуляли налево, направо. Появятся-исчезнут. Тут уж все о Боге вспомнили, а огни не уходят.
— Призрак бедолаги Анри, — говорил Густав-Гастон, мой бельгийский дружок с татуировкой «Держись крепко» на кулаках. Крепкий был парень и товарищ славный — всех жалел.
Темнота стояла — глаз коли. Керосина для ламп матросам теперь не давали. Только старшим офицерам и чертовым механикам. Те все машину свою облизывали, а важные были что твой индюк. У меня, правда, конфликтов с ними не возникало, хотя сильно хотелось иной раз задать кому-нибудь из них хорошую трепку. Но стоп машина!
А всем уже казалось — льды никогда не разойдутся, и снова мыслишка явилась, что чертов ад навсегда.
На улице минус сорок, а в кубрике минус десять-пятнадцать…
Скажу тебе, парень — человек может перенести и большее, но не завидую тому, кто на это решится.
Что с огнями? Не рассказал? Тут без дозаправки никак… Не будет попутного ветра, хотя, наверное, хватит, могу и заснуть. Это будет неправильно, ты щедро меня угостил, а Йохан никому не бывал должен, разве что своим корабельным товарищам, с которыми мы погрузились в преисподнюю.
Хотя наливай! Свистать всех наверх! Конец истории близок, хотя на «Бельжике» еще было темно.
С огнями разобрался чертов Амундсен. Послушал нас, послушал, а потом прихватил с фонарь и пошел смотреть, что там. Рассказал после, мол, всего ничего — водоросли, вмерзшие в лед, фосфоресцируют!
Густав попросил его лицо осветить, мол, не шутите ли господин ангел? Но тот сослался, что керосина мало.
Пройдоха этот Густав. Сразу учуял подвох.
— Никакие это не водоросли, — шепнул он после, — Это бедолага Анри вернулся…
А мне уже и не надо было смотреть человеку в глаза, чтобы понять, сочиняет он или нет. Густав-Гастон сильно был напуган, черт меня дери, а этот парень мало чего боялся.  
Уже июль заканчивался, когда на горизонте в одиннадцать утра неожиданно появился свет. Он лишь несколько секунд скользил по горизонту и снова исчез, но это был первый знак от Господа для нас.
Жерлаш всем выдал рому.
— Молодцы, парни, — рычал он, — Держитесь, скоро конец…
Крепок был сумасшедший капитан. С Амундсеном они уже помирились, да и чего делить-то?
На следующий день солнышко прошло еще выше, потом еще.
— Да, парни, — говорил нам доктор Кук, — Вот и вы попробовали вечность ночи.
Славный малый этот Фредерик. Досталась ему вторая зимовка в этом кошмаре и вторая вечность.
Радости не убывало, но проходит месяц, потом второй, а льды неподвижны.
Ели, конечно, от пуза. Жратвы запасли с материка на пару лет вперед, а тут еще и свежее мясо.
Но нам уже и солнышко немило.
Друг на друга смотреть страшно, а потом ничего, привыкли. Все ждали, когда же льды разойдутся? А они, казалось, лишь крепчали …
Не унывал лишь Руаль.
— Что такое вторая зимовка, парни? — говорил он, — Судно в прекрасном состоянии, еды вволю — перезимуем.
Даже сумасшедший Жерлаш теперь его боялся.
Октябрь, ноябрь, декабрь, январь… Четыре месяца… Четыре чертовых месяца.
Еще один парень слетел с катушек. Все бегал, мелко семеня по судну и что-то бормотал. Он всегда был слабаком, этот Жан. Заметь, приятель, только один норвежец погиб. Ну тот, первый, что с борта сорвался … А прочие — бельгийцы… Хотя что я на них, мы, может, и тверже, а чертову воду первым увидел наш кок Луи Мишот. Пошел он как-то размяться на ледовое поле и прибежал так резво, что мы снова вспомнили о бедняге Анри и огнях.
— Льды шевелятся, — кричал он.
Чертовы льды! Они и на самом деле на следующий день стали хрустеть, а «Бельжика» вздрагивала и тряслась будто в лихорадке.
Полынью нашел Кук. Почти километр до нее был.
— Пора, парни, — кричал он, — Есть шанс!
Все получили пешни и марш-марш на лед.
Никого заставлять не пришлось.
Прорубились быстро, будто сам Господь ждал нас на той стороне. Наверно, так и есть, потому что работали всего ничего, а свободная вода будто пришла сама.
Тут механики давай машину запускать, и хотя я не люблю их, скажу тебе, парень, когда пошла «Бельжика», расцеловать хотел каждого.
Боролась девочка со льдами долго, мы даже на палубе спать улеглись кучей. Все не хотели прозевать первой воды.
День, другой, на третий вахтенный из «бочки» кричит:
— Вижу море!
Танцевали все, но рано: пару дней не отпускали нас холодные лабиринты, зато когда вышли после тринадцати месяцев плена на чистую воду…
Да не плачу я, парень… Так, что-то в глаз попало… Стоп машина! Налей, братец…
Помяну я товарищей своих. Не знаю, кто сейчас жив, а кто мертв… Непоседы-то знаменитыми стали после.
Пролив называется сейчас именем капитана. Все на костях наших, но я не в претензии.
С деньгами нас не обманули и рассчитали по чести.
Мы с Толефсоном, наверно, год потом гуляли, а ведь могли и трактир какой открыть, кстати, так и собирались сделать, но все праздники, да проклятое чувство, что так будет всегда.
Это же только кажется, парень, что впереди вся жизнь, а шансов у каждого не так и много. Мне вот Господь даровал разок за страдания, а я и пустил все через желудок, хотя мог круто повернуть свою жизнь.
Мы снова прошли через полосу туманов и широту мыса Горн с ее штормами. После вечности ночи нам сам черт был не брат, и думали мы, как славно заживем после расчета.
Пунта-Аренас, первый городишка, где бросили якорь. Райский уголок. Все можно понять, только сравнив кошмар с обычной жизнью. И мы с тобою, парень, сейчас в раю… Я, может, потому, и не купил себе трактир, что по сей день понимаю, как повезло тем, кто пороху не нюхал, а может быть, как раз и не повезло — сравнить не с чем.
Людишкам же всегда плохо, а если хорошо, то они сразу надумают себе проблем.
Да нет, приятель… Ничего.
Не плачу я, просто в глаз что-то опять попало.
_____________
1 Руттер – записки штурманов первопроходцев с указаниями широт, проливов и прочего (морск.).

* * *

Константин Бахарев в рассказе «Полярная стража» раскрывает загадки и тайны архипелага Северная Земля и объясняет, почему нельзя охотиться на белых медведей.

Полярная стража

На седьмой странице Большой книги президент прочитал «Северная Земля – только для прохода экспедиций».
- Это после атомных испытаний, что ли? - президент поднял голову.
- Нет, - постоянный помощник президентов по безопасности качнул головой. – Там другая причина. Да и взрывы были на другом архипелаге, на Новой Земле.

Год 1931.

- Ты что не стреляешь? - Ушаков повернул голову к Журавлёву. Тот сидел на корточках, выцеливая неспешно бредущего по галечному берегу белого медведя.
- Пусть ближе подойдёт. Неохота мясо далеко таскать, - охотник едва заметно пошевелился, смещая прицел вслед за дичью.
Бах! Струя воздуха, раскалённого сгоревшим порохом, подняла снежную пыль на сугробе, за которым притаились Ушаков с Журавлёвым.
Медведь остановился и поднял голову. Увидев людей, он встал на задние лапы и переваливаясь, побрёл к ним.
Журавлев передёрнул затвор карабина. Второй выстрел, третий! Четвёртый! Медведь сел на задницу, развернулся, и встав на четыре лапы, побежал прочь.
Охотник вскочил и помчался за ним.
Ушаков вздохнул и пошёл к стоянке, запрягать собак – мясо ведь надо на чём-то везти. Ездовых псов, на удивление, пришлось поискать. Почему-то они не бросились, как обычно, к медведю, а разбежались в разные стороны. Мохнатый белошёрстный Полюс вообще забился в палатку.
Тем не менее, Ушаков собрал свою упряжку и отправился по следу охотника. Видно было, как тот иногда останавливался, видимо, для выстрелов. И точно, Ушаков даже увидел пару отстрелянных гильз.
Через два часа он нашёл Журавлёва. Тот устало брёл к лагерю, держа в руках карабин.
- Вот лешой какой попался, - он тяжело опустился на сани. – Бил я его, бил, а он только оглядывается и бежит. И ни кровиночки из него не выпало. Патроны, верно, подвели. Бракованная партия попалась. Завтра проверю остальные.
- Ни кровиночки, говоришь? – Ушаков напрягся. – Что-то я такое помню. Поехали в лагерь.
Надвигалась метель. На морском льду заплясали три белых вихря. Исследователи Северной Земли укрепили палатку, навалив на неё с одной стороны сани, и выстроив вокруг ночлега стенку из снежных кирпичей. Накормили собак, которые, чуя непогоду, зарылись после еды в сугробы.
Буран ударил сильно. Достигающие неба снежные вихри стали трепать палатку. Рёв, свист, завывания!  Ушаков, верный своей привычке сбора различных данных, взял анемометр и с трудом, преодолевая тугой ветер, вылез из палатки. Замерил и не сразу поверил – тридцать четыре метра   в секунду!
- Однако, - учёный заполз в узкий вход палатки. Журавлев, пока Ушаков занимался наукой, разжёг примус и начал готовить суп из пеммикана. Купленное за рубежом питательное блюдо насухую есть было невозможно. Кроме мяса, жира, риса и овощей, норвежцы добавили в него изрядную долю шоколада. Как-то не сочетался он с мясом.
И полярники, поскольку выбрасывать пеммикан не стоило, решили варить из него суп с добавками. Вот и сейчас Журавлёв от души навалил в котёл сушёного лука и побольше специй. От этого шоколадный аромат пропадал, а повышенная питательность оставалась. Так считали полярники.
После ужина Ушаков стал расспрашивать напарника про чудного медведя. Журавлёв, убивший за двадцать пять охотничьих сезонов на Новой Земле около тысячи полярных бродяг, отвечал подробно, сам дивуясь неудачной охоте.
- Ты знаешь, - Ушаков залез в спальник. – У меня на острове Врангеля было что-то такое же, в 1928 году, три года назад. Эскимосы там боялись жить. Суеверия, конечно.
Он рассказал, как, с приступом почечных колик, ездил на охоту. Это было необходимо, чтобы пробудить в эскимосах храбрость. Обитателям северных районов было страшно охотиться на острове Врангеля. Злых духов они опасались.
- Еду на упряжке, больно невыносимо, и вдруг очнулся я уже в яранге, эскимосы говорят, три дня как появился, привёз тушу огромного медведя, разделанного уже, и упал с саней. И ничего не помню. Собак не было со мной. Получается, что я сам медведя на санях тащил.
Журавлёв молчал при рассказе, потом хмыкнул, достал из мешка книжку «Анна Каренина» и придвинувшись поближе к горящему примусу, начал читать.
- И чего? – оторвался он от истории любви аристократов.
- Ничего, - ответил Ушаков. – Странно это, а я странности не люблю, потому что  коммунист.
Журавлев снова принялся читать про бесившуюся от безделья барыню с неустойчивой психикой.
Ушаков уснул.
Утром напарники обнаружили, что пропала одна собака.
- Сбежала, лешой её задери, - констатировал Журавлёв.
- Может быть, - Ушаков вертел в руках очки с жёлтыми стёклами, защищавшими глаза от снежной слепоты. – Может и сбежала.
К вечеру они проехали около пятидесяти километров и вышли на мыс Арктический острова Комсомолец. Здесь путешественники решили устроить продовольственное депо для обеспечения своих летних маршрутов. Аккуратно выгрузили продукты, банки с керосином, прочий скарб и заложили всё камнями, чтоб медведи не растащили. Ушаков ещё побрызгал сверху керосином – на такой запах зверь не пойдёт.
Тут же и заночевали. Ночью заштилело, ветер, досаждавший людям несколько дней, утих.
- А ты знаешь, Сергей, - Ушаков отпил из кружки «полярного какао» - шоколад, растворённый в кипятке. – Дальше земли нет. Один океан до Северного полюса. А там Канада, Северо-Западный проход, которого нет.
- Это как нет, если название есть? - заинтересовался Журавлёв.
- Много лет люди считали, что можно обогнуть американский континент с севера, так же как, например, с юга, по проливам Магеллана или Дрейка. – Ушаков допил самодельное какао. Нет, всё-таки чай с клюквой лучше.
Журавлев улыбнулся.
- А с коньяком ещё вкуснее, - он потянулся и погладил мешок, где лежала фляжка с выстоянным виноградным спиртом. – И чего там дальше?
- Поэтому моряки и купцы, и военные, все искали такие же проливы на севере, - Ушаков залез в спальный мешок. – Они были так уверены, что они есть, что даже придумали название – Северо-Западный проход. Много там народу погибло. Но самая загадочная экспедиция шла на кораблях «Эребус» и «Террор». Отлично экипированы, опытные моряки. И все сгинули. Причём так, что от них ничего не нашли. Интересно то, что эскимосы, с которыми я жил на острове Врангеля, знают про эту экспедицию. Считают, что моряков погубили злые духи земли и льда.
Журавлев вздохнул.
- Ты думаешь, что вчерашний медведь тоже дух какой-нибудь?
- Нет, конечно, - Ушаков машинально поправил лежащий около него карабин. – Я же коммунист. И тебе, Сергей, надо в партию вступить, тогда никаких духов бояться не будешь.
Его напарник удивлённо посмотрел на Ушакова.
- А я Георгий, и не боюсь, - он хмыкнул. – Я про них и не знал, пока ты мне не сказал. У нас поморов, про них и не слыхали. Вот морозы были такие раньше, что слово скажешь, а оно льдинкой падает. Или вот, слыхал, как канинские поморы северное сияние с неба сдернули, а потом на заборе сушиться повесили?
Журавлев стал увлеченно рассказывать сказку, под которую Ушаков крепко уснул.
Утром от тридцати собак – двух упряжек – не осталось ни одной. Снег около палатки был истоптан медвежьими следами.
- И крови нет, - Ушаков заслал патрон в ствол карабина. – И тихо было ночью. Как сани потащим?
Напарник вдруг вытянул руку в сторону скалы, покрытой замёрзшим ледопадом. По кускам льда неторопливо спускался белый медведь. Зверь лихо прыгнул метров с десяти на землю и потрусил к людям.
- Не стреляй! – Ушаков положил руку на плечо напарника. – Пули его не берут. Это тугнагак.
Медведь подошёл вплотную и встал на задние лапы. Журавлев вздрогнул – у зверя были человеческие глаза.
Оборотень пристально вглядывался в Ушакова и вдруг заговорил на непонятном языке.

Год 1942.

В августе 1942 года тяжёлый крейсер «Адмирал Шеер» разнёс своим главным калибром советскую базу на Диксоне и потопил ледокольный пароход «Александр Сибиряков».
Под прикрытием этой атаки эсминцы и две подводные лодки проскочили в залив Вилькицкого.
- Вилли, смотри не усердствуй с белыми медведицами, - командир субмарины U-601 похлопал метеоролога по плечу. – У них очень ревнивые мужья.
Офицеры засмеялись.
Вилли Шрубер, главный синоптик немецкой станции на Северной Земле, улыбнулся.
- Не люблю мохнатых женщин, - он спустился в шлюпку и помахал подводникам рукой. – Не забудьте вернуться за нами через полгода.
Вскоре эсминцы и подлодки скрылись за горизонтом.
Двенадцать немецких метеорологов начали обживать свою полярную станцию. Через четыре дня им пришлось установить деревянные вешала для просушки шкур убитых белых медведей.
- А мне здесь нравится, - Карл закончил передачу сводки погоды. – Хочу привезти своей маме несколько медвежьих шкур. У нас в Померании они не водятся.
- Здесь тоже не водятся, - хмыкнул Зодерфельд.
Карл непонимающе уставился на него.
- Шкуры не водятся, - Зодерфельд засмеялся. – Их ещё надо отобрать у медведей.
Метеорологи дружно грохнули хохотом.

Капитан цур зее Меендзен-Бокен плеснул  в серебряную рюмочку французского коньяку.
- Не желаете? – спросил он у командира службы связи.
Тот мотнул головой.
- Метеостанция не выходит на связь уже третьи сутки, - он посмотрел в глаза командира «Адмирала Шера». – Также нет связи с эсминцами и субмаринами.
Командир нахмурился.
- И в эфире  тишина? – уточнил он.
Связист кивнул.
Меендзен-Бокен отдал приказ о возвращении к проливу Вилькицкого со стоянки от места рандеву недалеко от Карских Ворот. Пропажа целой флотилии, без оживлённых русских рапортов по радио не вызвали у него большой тревоги. На севере возможны перебои связи.
Через сутки хода «Адмирал Шеер» подошёл к острову Большевик. Катер с поисковой командой высадился на мысу Неупокоева, в трех километрах от базы синоптиков. Ближе подойти крейсер не смог – мешал лёд, приплывший из моря Лаптевых.

- Как это никого нет? - капитан цур зее Меендзен-Бокен пристально глядел на корветтен-капитана Штабе. – И ничего?
Корветтен-капитан развёл руками.
- Мы нашли только обрывки одежды, - он достал из кармана кителя офицерскую кокарду кригсмарине. – И вот это.
Коммодор задумался. Оставлять здесь поисковую группу не имеет смысла. Ледовое поле может отрезать их от корабля. Загадку синоптиков придётся отложить. Надо искать пропавшую флотилию.

Эсминцы и субмарины качались на мелкой зыби пролива Вилькицкого, бортом к волне.
Меендзен-Бокен рассматривал их в бинокль. Никаких сигналов с кораблей не подавали.
Через час коммодору доложили командиры спасательных партий, что на пяти кораблях нет ни одного человека. Машины исправны, боезапас цел, продукты и топливо в сохранности, а людей нет.
Командир крейсера приказал перевести часть команды на эсминцы и субмарины и идти курсом на Карские ворота.
А сам он решил вернуться на Северную Землю. Опытный офицер, бывавший в разных передрягах, он чувствовал, что разгадка где-то там, на холодных островах.

- Смотрите, Йоззи, белый медведь, - вахтенный офицер протянул руку, указывая на берег.
Штурман Хамстер прищурился и разглядел бредущего по галечному берегу огромного зверя.
- Надо бы пристрелить, - вахтенный офицер потёр ладоши. – Прекрасный подарок. Да и свежее мясо не помешает.
Он сообщил о медведе коммодору и попросил разрешения выстрелить по полярному бродяге.
Командир вышел на мостик. Сегодня во сне его мучили кошмары. Он плохо выспался.
- Убить медведя? – Меендзен-Бокен передёрнул плечами. – Дайте мне бинокль.
Он рассматривал медведя в сильную оптику. Зверь, словно почуяв взгляд, остановился, встал на задние лапы и посмотрел на тяжелый крейсер.
Вдруг коммодор напрягся. Он опустил бинокль и замотал головой, как будто прогоняя какое-то видение. Потом снова приник к окулярам.
Медведь огляделся по сторонам, пристально посмотрел на пришельцев и вдруг бросился в воду и поплыл к «Адмиралу Шееру».
- Полный ход! – закричал коммодор. – Убираемся отсюда! Немедленно самый полный ход!
Крейсер задрожал. Мощные дизеля, взревев, тронули многотонную махину с места и рейдер стал наращивать ход, уходя в Карское море. Медведь упорно плыл к «Адмиралу Шееру». Командир приказал открыть огонь по зверю. Тяжёлая вода северных морей взлетала вверх, дробимая снарядами всех калибров, но медведь не обращал на это внимания. Постепенно страх охватывал всю команду. Неуязвимое чудовище внушало ужас. Даже пулемётная очередь, проскочившая прямо по голове медведя, не остановила его.
Наконец, после пяти часов гонки, медведь развернулся и не спеша поплыл обратно.

«Адмирал Шеер» встретил свою флотилию из эсминцев и субмарин, и, уклоняясь от встреч с любыми судами, взял курс на базу в Тронхейме.

- Почему вы решили, что этот зверь опасен? - Редер взглянул на Меендзена-Бокена.
Коммодор глубоко вздохнул.
- Когда я рассматривал его в бинокль, я увидел, что у него человеческие глаза.
- Человеческие? – изумился гросс-адмирал.
Коммодор кивнул.
- Я вспомнил историю «Эребуса» и Террора», - начал говорить он.
Редер замахал руками.
- Не надо, я всё понял, - он потянулся к телефону. – Надо срочно доложить об этом в ставку. Если большевики смогли приручить его, то нам нечего делать в северных морях.

Снова 1931 год.

Говорящий медведь вызвал у бесстрашного охотника Журавлёва желание присесть. Но он превозмог себя и исподлобья стал осматривать зверя.
Ушаков несколько секунд молчал, потом ответил медведю на том же языке.
Оборотень развернулся и показал лапой на север. И снова что-то залопотал. Ушаков показал рукой на небо, потом опустил её на восток и запад. Снял меховую рукавицу и сжав кулак, оттопырил указательный и средний пальцы.
Медведь помолчал, потом опустился на четыре лапы и не спеша побрёл обратно к скале.
- Это тугнагак, - Ушаков смотрел зверю вслед. – Сын туунбака и медведицы. По эскимоски говорит. Спросил, правда ли, что на эти острова придёт много людей, как на остров Врангеля, и его никто не будет бояться. Я сказал да. Он рассказал, что я ему понравился смелостью три года назад, и он убил для меня медведя и притащил сани к эскимосам. Но потом пожалел, потому как его перестали там уважать. И ему пришлось перебраться сюда, на последние свободные острова в океане. А собак он забрал себе. На пропитание. Хочет их разводить на мясо где-то в здешних пещерах.
Журавлёв позволил себе присесть на край саней. Он посмотрел на живого духа, карабкавшегося по крутому ледопаду и потряс головой. Что говорить, он не знал.
- Предложил не селиться здесь людям, - Ушаков стал раскуривать трубку. – Дать ему пожить спокойно. Иначе обещал позвать папу своего – туунбака. Тот в одиночку сожрал экипажи пропавших «Эребуса» и «Террора». В общем-то сейчас, при Советской власти, можно и с туунбаком справиться, но лучше посоветоваться с руководством. Если мы не будем строить здесь посёлки, тугнагак станет помогать путешественникам – дичь подгонять, оленей, морского зверя. Белых медведей просил не трогать.
Журавлев встал и начал собирать палатку.
Через месяц путешественники добрались до своей базы. Радист Вася Ходов передал шифрованную телеграмму в Москву. Полученный ответ за подписью Сталина и Молотова рекомендовал воздержаться от дальнейших исследований архипелага Северная Земля и ожидать в сентябре ледокол для вывоза экспедиции.

- И что? – президент развёл руками.
Помощник улыбнулся.
- Во время Великой Отечественной войны немцы не смогли пройти дальше Диксона. Также им не удалось создать ни одной базы на Северной Земле. Их полярники просто исчезали. А на Северной Земле только туристы появляются. А охоту на белых медведей запретили.
Президент промолчал. Он перелистнул Большую Книгу Государственных Секретов на восьмую страницу. Прочитав несколько строчек, президент широко раскрыл глаза и поднял удивлённый взгляд на постоянного помощника.
- И это правда? – спросил он.
- Здесь всё правда, - кивнул помощник.

* * *

Специальный репортаж Веры Серебровской "Последний градус" на телеканале "Россия 24", присланный на конкурс, жюри отмечает за самую высокую широту репортажа.

* * *

Песня в исполнении Татьяны Белей отмечена жюри за мелодичность выражения:

* * *

Прием конкурсных заявок и подведение итогов трех туров конкурса «Север – страна без границ» завершены! Впереди – выбор победителей и призеров конкурса, церемония награждения и вручение Главных призов в обеих номинациях - путешествия в заполярную Швецию!

19.04.11

ПОДВОДИМ ИТОГИ ВТОРОГО ТУРА КОНКУРСА «СЕВЕР – СТРАНА БЕЗ ГРАНИЦ»

Поздравляем Игоря Иванченко, г. Юрга, Кемеровская обл. и Вадима Гриценко,  г.Надым, Ямало-Ненецкий автономный округ (в номинации «проза/поэзия») и Андрея Громова, г.Нижний Новгород (в номинации «фотография»)!!!
Вне номинаций, но в духе конкурса, хотим отметить картины Ирины Каневой из Санкт-Петербурга!

* * *

Серия фотографий Андрея Громова под общим названием «Дорогами севера» сделана на  Кольском полуострове России:

Полярная ночь

Островок тепла

Навстречу солнцу

* * *

Игорь Иванченко представил на конкурс цикл стихотворений о Севере:

ДОБРОВОЛЬНЫЙ ЗАЛОЖНИК

Над костром – закопчённый треножник,
Закипает вода в котелке...
И Оби добровольный заложник,
Ставший с августом накоротке,
В котелок сыплет горсточку мяты;
А потом неземной аромат
Принимается в качестве платы
За возможность увидеть закат...
Тянет сыростью.
В воздухе мглистом
Гаснут звуки.
Восходит звезда.
И пикируют утки со свистом –
Не откажет в приюте вода.
И – нестройная полифония:
Меньших братьев лесных голоса...
Все сильней комаров тирания.
Все слабей на детали глаза.
Уток чуть различимая стая
Проплывает вблизи невзначай.
Обжигаясь и шумно вдыхая,
Пьёт заложник Оби поздний чай.
Городской отщепенец.
И – вроде
За душой уже нет ничего,
Кроме нежности к дикой природе,
Навсегда приручившей его...

* * *

Очерк Вадима Гриценко «Средняя река» в центре Севера» — о буднях поселка Кутопьюган:

На южном берегу Обской губы приютился маленький посёлок с хантыйским названием Кутопьюган. Оно означает в переводе на русский – «средняя река». У большинства поселенцев этих мест – ненцев – в употреблении свой аналог – Ер-Яха. Что означает ту же «среднюю реку».
Если сегодня спросить у жителей огромного, размером с Венгрию Надымского района Ямало-Ненецкого автономного округа о том, какой населённый пункт связан в их представлении с рыбным изобилием, то практически все назовут именно Кутопьюган. А каждый кутопьюганец уверенно скажет, что частота посещений посёлка вертолётами зависит вовсе не от погоды и пассажиропотока. Она напрямую и в первую очередь зависит от того, насколько хорошо в этот период ловится рыба.
Там живут профессионалы этого дела. Ненцы, ханты, русские, зыряне круглый год в разных, но однозначно не курортных условиях добывают рыбу.
С середины ноября до конца апреля – больше пяти месяцев – рыбаки, вывезенные вертолётами за сотни километров от родного посёлка, живут без семьи. Семья оставлена дома. Жилищами рыбакам служат так называемые «палатки» – сборно-щитовые домики из фанеры. Они заносятся снегом под крышу и более на столько, что входить приходится, спускаясь вниз, в снежную нору-пещеру.
Внутри такого подснежного жилища – двухъярусные нары и железная печка. Освещается этот «шик» керосиновой лампой. Из продуктов всегда имеется рыба и соль. Со всем остальным возникают периодические, очень часто затяжные, проблемы. Запас мороженого хлеба (если он ещё не весь съеден) хранится на «поверхности», то есть на крыше. Ближайшая баня находится в посёлке, редко ближе чем за десять, а то и за все двадцать пять километров от места промысла.
От «палатки» до порядков, то есть до поставленных сетей, – два-три километра. Преодолеваются они чаще всего пешком, реже – на собаках, привезённых с собою из родного посёлка. Толщина льда во второй половине зимы – до полутора метров. Диаметр майн (прорубей), которые нужно выдолбить, чтобы проверить сети, – около метра или чуть больше.
Каждый рыбак должен ежедневно проверить один провяз (семьдесят пять метров) сетей. Если за день-два до этого из жилища не выпускала пурга, то, соответственно, количество сетей, подлежащих проверке, увеличивается.
К сожалению, применение каких-либо варежек или перчаток при выпутывании рыбы и сетей – почти всегда теория, а на практике это возможно крайне редко, при не очень низкой температуре.
Лёгкий ветерок несёт по льду позёмку. Она облепляет мокрые, багрово-красные, многократно обмороженные руки…
«Белое безмолвие» практически не имеет примет, по которым можно было бы идти в сумерках, ночью или в пургу: везде одинаковые сугробы и заструги. Арктика, господа …
Так что романтика героев Джека Лондона – это обыденность наших рыбаков.

*****

Кстати, что касается романтизма, то нигде вы не найдёте столько людей, подверженных ему, сколько в старожильческих северных посёлках и посёлочках.
Южный житель прагматичен. Он чужд бесполезным действиям и бесплодным настроениям. Южный житель, станичник Никита и жена его, Оксана, держат кабанчиков, гусей, бройлеров и считают деньги. Считают нормально. У них всё по уму. Во дворе – летняя кухня, над двором – виноградная лоза. Южной ночью земля дышит теплом, и темнота наполнена пением цикад. Словно немые тени мелькают летучие мыши, бьются о фонарь редкие мотыльки. Изредка по заасфальтированному дворику неуклюже прыгают грузные, сытые жабы.
Крепким, здоровым сном спит южный житель Никита. Спит, но помнит, что завтра ему предстоит купить по сходной цене пару мешков комбикорма.
Северный житель безалаберен. И двора как такового у него нет. У него как бы вообще нет его собственной территории. Никаких заборов и калиток. Его дом – не крепость, его дом – тундра. Он понимает, что ценности Юга – это ценности. Но сам он может жить только в совершенно другом измерении.
Его жрут комары. Его изводят бесконечные морозы. Когда на Кубани доедают первый урожай овощей, вокруг его жилища только начинает таять снег.
Изредка он всё-таки отправляется на Юг. Через две-три недели отпуска в Крыму северный житель начинает неслышно поскуливать, тоскуя по сломанному стартеру своей «тридцатки». И вернувшись из райских, виноградно-персиковых краёв, он хищно налетает на сырую рыбу.
В холодную, слякотную погоду он спит, пьёт водку или чинит сети. Он не слышит, как в кладовку забралась собака и торопливо чавкает, подрагивая всем телом над его последним запасом мяса.

*****

Ещё в апреле, когда северная весна практически только в проекте, мужское население Кутопьюгана начинает входить в состояние особенного зуда, вызванного ожиданием весенней охоты. Из чуланов достаются ружья и всяческие охотничьи «прибамбасы». Совершая визиты друг к другу, мужики бесконечно осматривают, ощупывают, прикидывают к плечу «тозовки», «ижевки», «браунинги», «эмцэтки» и прочие могущие стрелять штуковины. До измождения, снова и снова обсуждаются достоинства и недостатки всех систем оружия. Демонстрируются друг другу патроны, пыжи, ножи, гильзы, закрутки, дозаторы, патронташи и тэ дэ, и тэ пэ. А сколько сразу вспоминается! Такой случай был, такой, этакий и ещё вот… И сладостно щемит в груди: скоро ведь, уже скоро начнётся…
Но морозы, сволочи, давят и давят… Вот и май уже. На первое – метель такая, что днём в тридцати метрах ничего не видно. Наметает столько, сколько за половину зимы.
На девятое – теплынь. Снег сразу оседает. Почти летнее солнце слепит и пьянит. Несказанный кайф – пройтись по улице без шапки. Наконец-то!
Громадные, лохматые кутопские псы тут и там разлеглись, вытянув лапы на подсохших досках тротуаров. Они сладко дремлют, прищурив осоловевшие глаза.
Благостность! На них можно наступать, об них можно запинаться. Реакция будет медленной и сверхленивой. Чтобы убрать псину с тротуара, её нужно настойчиво, неоднократно попихать ногой. Её величество откроет сначала один, потом второй глаз. Затем, может быть, поднимет голову. И если решит, что вы не отстанете, то отойдёт на шаг с тротуара. А при вашем удалении тут же ляжет обратно. Отдых.
Под вечер «Бураны» со снятыми капотами рычат на раскисающем снегу, развозя пьяные компании, вернувшиеся с «шашлыков».
Потом опять возвращается холодрыга. Но всё же днями снег тает. Высокие, продуваемые места, где его было немного, обнажаются. Появляется бурый мох, травка. Кто-то сказал, что видел прилетевших лебедей. Это – всеми ожидаемая и серьёзная новость.
Световой день быстро прибавляется. На темнеющий снег покропил первый холодный полудождь. Посёлок опускается во власть грязи.
Подготовка к охоте – в самом разгаре. Наиболее серьёзные добытчики отправляются за десять, двадцать и более километров. Их угодья – Варкута, Вануйто, Ватанги и прочие терпкого вкуса названия. У нас же всё попроще и поближе.
В оврагах и перелесках – снега по грудь. Чтобы добраться до места, где решено устроить скрадок, нужно приложить заметные усилия. Больше всего скрадков – за Горелой горой. Здесь на длинном, загнутом подковой озере, поднялась талая вода. По-ледяному холодная, она неподвижно чернеет среди белых сугробов на берегах.
Приближается момент «икс», время открытия. На всякий случай почти у каждого гора патронов. Тишина. Холодно. Ждём.
Первая ночь, первый час – никаких уток. Даже на горизонте. Немного обидно. Впрочем, нетерпение и ожидание, надежда на то, что «вот-вот», не торопятся смениться досадой и отчаянием. Где же вы, утки? Мы ждём!
Ладно. Давай «по соточке»! Это значит – по эмалированной кружечке. Вот и потеплело. Окрестности становятся лучезарнее. Вы слышите, стреляют где-то? Везёт же людям! А у нас ни черта нет. Может, по банке стрельнем? Ты же хвалился, что патроны новым порохом зарядил. Трах-бах. Да, действительно, твоё ружьё бьёт неплохо. А моё?
В общем, день открытия чаще всего даёт результат неважный. В том смысле, что уток или нет вовсе, или их мало. Но охота продолжается неделю или даже чуть больше. Тот, кто не в отпуске и не в отгулах, тот практически не спит, курсируя между работой в посёлке и скрадком в нескольких от него километрах.
Глаза напряжены, часами обшаривая горизонт. Ветер, еле слышно гудящий в стволах ружья, вызывает иллюзию далёких гусиных криков. Ноги в резине нещадно мёрзнут. Отогревание у костра приводит к появлению сырости в сапогах из-за конденсата. Холодно до боли. И это всё часами, сутками… Но никаких насморков и в помине! Откуда только силы берутся? Форма тундрового весеннего мужского сумасшествия.
Наш скрадок – из снега, ольховых веток и еловых лап. Одеваться приходится очень тепло. Сутками, подремав пару часов у слабо дымящего костра, сидим на снегу. Резиновые болотники – в снежно-водяной каше. Ночной заморозок сковывает озерцо, и приходится через каждые два-три часа, шлёпая по оледеневшей поверхности вёслами, выезжать на лодочке к манчикам, то есть к пенопластовым, деревянным или резиновым чучелам уток, чтобы освободить их из плена.
К обеду прогревает. Пахнет болотной травой и сыростью. Солнечные блики заставляют щуриться. Лёгкий ветерок рябит воду, и «утки» покачиваются, как живые. Самые классные чучела у семидесятилетнего дяди Вани Макарова. «Перовые», как он выражается, то есть – перьевые, настоящие чучела.
Тише, тс-с-с! Аж восемь штук сели к манчикам. Голубая чернеть. Вот удача! Выстрел. Ещё. Табунок взлетает, но три утки остаются нашими. Адреналин подскакивает, гарантируя здоровье, настроение, неутомимость и всё, что хотите. Это – охота!
Через недельку зуд нетерпения, оскомина длиннющей зимы сбивается. В души мужиков приходит равновесие и умиротворение. Как будто бы начинается новая жизнь.

*****

В июне солнце перестаёт отдыхать, оно не прячется вовсе, неторопливо описывая бесконечные круги над горизонтом. Зато поселковая дизельная электростанция устраивает длинные перерывы. В наступающей тишине молодёжь бродит стайками, бесцельно слоняется до трёх-четырёх утра. Старики до белой полночи курят на завалинках и лавочках. Народ кипятит чай на костерках и железных печурках у своих домов и избёнок. Сладкий запах дыма и мысли о предстоящей рыбалке. Скоро, вот-вот. Уже всю солёную, прошлогоднюю рыбу доели. Свеженькой бы!
Хорошо, что впереди – целое лето. А, впрочем, впереди – всего лишь незаметный переход кутопьюганской весны в кутопьюганскую осень. У нас ведь так.

* * *

Картины Ирины Каневой созданы под впечатлением посещения «Югыд Ва» — национального парка на Северном и Приполярном Урале:

Дух Севера. Масло, оргалит. 2010 год.

Югыд Ва. Масло, холст, 2011 год.

07.04.11

Накануне подведения итогов второго этапа конкурса «Север – страна без границ» вспомнились забавы двадцатилетней давности и долг перед человечеством в виде неопубликованных фотографий. Этому долгу уже год, и погасить его можно лишь частично. Например, в виде литературно-художественного коллажа.

Вадим Васильев
КОНВЕРТ «Х»

Если сейчас кто-то предложит мне совершить лыжный поход по Шапшальскому хребту, то я вежливо, но решительно откажусь. Есть такие места, в которые не хочется возвращаться. В 1991 году возможные социальные трения не смущали спортивно настроенную молодежь, а самая молодая автономная республика СССР скорее манила, чем отторгала. Хотя газеты на закате Советской власти ничего хорошего о Туве уже не писали, а отзывы очевидцев тоже не блестели.

У путешественников в ту пору было принято зарабатывать на жизнь высотными работам, а зима в этих работах помехой не являлась. Скорее наоборот - вырабатывала навыки стойкого преодоления тягот и лишений. Вот так, в ранних сумерках январского рабочего дня на прогнившей водокачке ткацкой фабрики имени Желябова пришло осознание того, что походу может помешать вовсе не погода, которая в начале февраля в Сибири баловать не должна, а банальные национально-классовые противоречия. Тогда и вспомнился рассказ случайного попутчика по имени Валера, который к моменту нашей ночной встречи  на льду кодарской реки Верхний Сакукан уже успел побывать в пределах хребта Ергаки.

Слез я тогда с водокачки, переоделся в простого гражданина и немедля отправился в библиотеку ЛКТ. Там был довольно быстро набросан запасной план похода. Он подлежал активации в случае крайнего обострения напряженности в районе основного варианта путешествия. Пролегал он по хребтам Ергаки и Арадан, которые расположены не очень далеко, но все-таки в стороне от задумчивой Тувы. И маршрутных книжек было две, потому что в ту пору принято было походы заявлять, и спортивные задачи ставились всеми участниками без исключения.  К счастью конверт «Х» с запасными описаниями, картой и маршрутной книжкой прошел поход четвертой категории по Шапшальскому хребту в нераскрытом состоянии, пролежал на полке без малого двадцать лет, после чего и попался на глаза.

К этому времени популярность района Ергаки пугающе возросла, а то, что легендарный Михаил Васильев все продолжал в него водить сложные лыжные походы, подчеркивало несомненную необходимость там побывать. Измученный рулем и офисом организм требовал спорта, а тонкие струны сознания тянулись к эстетике горных интерьеров. Эти струны тревожились аллегорическим словосочетанием «Сибирские Йосемиты». Исконные Йосемиты, а также их Каравшинские братья были духовно весьма близки, что следовало из анализа увиденного и сохраненного на носителях в 2008 и 1990 годах. Оставалось заполнить пробел, тем более что поверх эстетического наслаивалось нечто космическое и даже працивилизованное. В целях осознания факта внеземного происхождения монструозных гранитных нагромождений Ергаков даже пришлось изучить вдохновенный труд красноярских исследователей странностей.

Решение отправиться в поход пришло под Новый Год, а через две недели завершилось подписание соглашения о намерениях с участниками, а еще через две хорошие люди из Красноярска уже настраивали автотранспорт, передавали адреса и явки старейшин в Абакане и складывали в багажник газовые баллоны. К началу марта оставалось только поместить колени между практично сдвинутыми креслами в Боинге и перелететь с берегов Невы на берега Енисея. Одиннадцать часов в микроавтобусе вовсе не утомляют, когда дорога пряма и ухожена, как шоссе Красноярск – Абакан – Кызыл. Корм в харчевнях на обочине сочен и бюджетен, проблески замаринованного совка его не портят. От порога дома до порога бани у Тармазаковского Моста 24 часа почти непрерывного движения.

И вот впереди восемь дней полноценного лыжного туризма, по степени зрелищности не уступающие большому сибирскому походу. Всякий поход хорош дневниками, а удачный тем более. Перемешав цитаты с фотографиями мы получаем такое:

…подход к перевалу Художников краток и не утомителен…

… на нижнюю точку перевала поднялись в 13-30.  Действительно, похоже на Йосемиты!...

…разведка обнаружила начало пути спуска между жандармами справа от седловины…

…кругом разложены  скальные обломки размером с трехкомнатную квартиру…

… в течение часа  занимались снежно-скальным хаосингом, напоминавшим торосинг во льдах…

…еще час потратили на спуск к озеру Художников и далее к истоку Левого Тайгиша…

… на Параболу истратили уйму кадров. Потеряли рукавицу. Полупурга…

…монументальные  вершины  Страж, Сфинкс и Черная удивительно напоминают Каравшин…

…глубокое тропление на озере Светлом не мешает наблюдать пики Звездный и Птица…

…сомнительный подъем по полосе исчезающего леса прекратили ввиду нарастающей лавинной опасности и двусмысленности погодных условий…

…на перевале Тушканчик  все признаки  плохой погоды материализовались…

… в кафе «Буйба» хмурые дамы продают пиво «Минусинскоеживоесветлоежигулевское1896» (в 14.00 продают по 100 руб., а в 19.00 – по 95). Пиво вкусное!

После славного похода вкус этого пива только усиливается. Если Вы задумаете проложить свою лыжню по склонам хребта Ергаки, то прихватите с собой побольше фототехники! Эти килограммы не будут лишними. Те, кто не бывал в Йосемитах или в Каравшине, смело может приступать к познанию величия гранитных монолитов здесь, на самом краю Края Красноярского. Ирина Бужинская, Вадим Васильев, Александр Кузнецов и Светлана Хайкина уверяют вас. Их благодарность тем, кто помог в совершении этого похода гораздо больше скромного перечисления имен: Николай Наумов и НПФ Рок Пилларс, Олег Барсук и город Абакан, Катя и Центр Путешественников, Сэтила из Швеции и ее кинетические приспособления.

Прочитанное не должно быть использовано не по назначению. Это не техническое описание и даже не мемуары. Назовем это заметками на обратной стороне конверта. Того самого «Конверта «Х».

PS: В сибирские  горы Ергаки и в их предгорья возвращаться очень даже хочется. Хотелось и в этом году, но перевесили аргументы в пользу Ямтландского Треугольника, на пути к которому и были дописаны эти заметки.

Дорога Е4. 27 марта 2011. 09-20 МСК.
Вадим Васильев.

15.03.11

ПОДВОДИМ  ИТОГИ  ПЕРВОГО  ТУРА КОНКУРСА «СЕВЕР – СТРАНА БЕЗ ГРАНИЦ»

Поздравляем Михаила Ловикова, город Туапсе (номинация «фотография») и Ольгу Иженякову,  город Королев (номинация «проза/поэзия»)!!!

Победу Михалу  Ловикову приносит серия снимков «Семиглавая - мой дом».
Великолепные фотографии Кавказского хребта, поднимающегося к северу от Туапсе, заслуженно лидируют в конкурсе:

Сосна-бонсай в снежных надувах. Растет в скалах, над облаками…

Поваленная пихта в реликтовом лесу горного массива «Семиглавый»

Кандык-эндемик Кавказа. Условия жизни суровые. Растут группами.

Вот и последнее дерево… Дальше неизвестность… Край Земли

Волки переходят заснеженные перевалы, не глядя на зимние пейзажи

Битва облаков. Облака перетекают вершины Главного Хребта

* * *

Цикл рассказов «В поисках затерянной цивилизации» приводит к победе Ольгу Иженякову.
Честная история о встрече востока и запада на земле хантов  - лидер нашего конкурса:

Ольга Иженякова
«В поисках затерянной цивилизации-2»

Главного северного идола – статую золотой женщины величиной с человеческий рост, ищут давно и безрезультатно.
И вот в самом начале лета очередная археологическая экспедиция отправилась за ней, а вместе с романтиками-археологами поехала и я. Поездка получилась стихийной, как бывает, наверное, только в журналистской жизни. Сказали «ехать», значит, собираешься и едешь. Воздушный поцелуй из окна спешащего такси – привет родне! Да записка, оставленная на столе сыну. Вот и все.
…Наши катера уверено бороздят речное полотно, Боже, как это красиво, красиво до умопомрачения! Вдруг дорогу нам преграждает пожилой хант, на деревянной лодочке, которой он управляет одним коротеньким веслом и кричит:
– Остановися! Остановися, делегация! Дальше нельзя! Тамошня!
Решено, на переговоры иду я.
– Добрый день! Что вам нужно – спрашиваю – какая может быть таможня в дебрях Ханты-мансийского округа?
– Тебе говорю, делегация, тамошня, – не унимается хант – давай рассчитывайся, а то не пропущу никуда!
– Сколько надо? – спрашиваю и беру в руки сумочку.
– Эй ты, баба, – ворчит «таможенник» – мне твоих денег не надо! Давай натурой рассчитывайся, и быстро!
Мои спутники в катерах поперхнулись от неожиданного заявления, потом руководитель экспедиции – Нина Могжанова, женщина весьма крепкого телосложения, взяла в руки большое железное весло, встала и сказала:
– Если не пропустишь сейчас же, – пеняй на себя!
– Я недорого беру, – обиделся мужчина.
– А недорого – это сколько – полюбопытствовали мои спутники.
– Два флакона одеколона…
Заплатив таможенную пошлину натурой, а именно: бутылкой водки, мы отправляемся к аборигену домой. И здесь, еще за две бутылки водки мы получили право жить «сколь захочешь» всей экспедицией из одиннадцати человек, включая овчарку Рекса.
Разницу между археологами и геологами ханты понимают по-своему. Геологи, как правило, все мужчины и у них много техники, приборы всякие с собой возят, чего-то измеряют, считают. А среди археологов наоборот – преобладают женщины, которые в технике не особенно разбираются, зато знают хорошо про украшения и домашнюю утварь и, естественно, все могут тут же оценить. А мужики, понятно, редко интересуются разными побрякушками, пусть и столетней давности – так считают жители Севера.
В отдаленном чуме нас встречает множество собак и нестерпимая вонь. Я схожу на берег первой и вижу пять пустых коробок из-под стирального порошка известной марки, заслоняя нос рукавом, сразу после «здравствуйте» спрашиваю у хозяйки, что она делает с таким количеством порошка.
– Дак, это …белье замачивала, – слышу резонный ответ.
– Что, сразу всем порошком? – спрашиваю я, глядя на большие пустые коробки. Мне, например, одной такой пачки хватает на полгода.
– Конечно! – отвечает хозяйка.
– Это сколько же надо белья! – удивленно восклицаю.
– Ну, сколь есть, – все замочила, а чо растягивать-то на два раза – говорит хозяйка и жестом приглашает пройти в чум.
Прямо возле стола стоит большое деревянное корыто с прокисшим бельем, спрашиваю, мол, когда замочила. Отвечает, в четверг. Мне дурно. На календаре понедельник и жара, не меньше тридцати градусов, задаю вопрос:
– Ты когда-нибудь еще замачивала белье?
Хозяйка на вид лет сорока отвечает, что нет. Эта ее стирка по-русски будет первый раз в жизни. Но она обязательно научится.
Мои спутники принимают решение поставить палатки далеко от чума. Сразу за двором небольшой овраг и весь аккуратно засыпанный …флаконами из-под одеколона. По моим меркам здесь вполне мог бы поместиться КАМАЗ. Это сколько же цистерн надо выпить! Тут же я вижу своеобразную шахматную доску. На куске фанеры аккуратно нарисованы квадраты, а шашками служат пробки из-под одеколона. Черные и розовые, последние, как я понимаю, вместо белых.
Как только мы поставили палатки, устроились, пришел хозяин и сказал, что мы должны перебраться поближе к чуму, ведь он хочет получить свою плату, как и договаривались. Мы ему рассказали про вонь, и посоветовали выбросить или закопать белье. Он ушел, и, к всеобщему удивлению, быстро вернулся.
– Что, уже закопал? – спрашиваю с недоверием я.
– Сейчас, сейчас, не переживай, все будет закопано, я бабу отлупил, она быстро справится.
Я отдаю ему обещанные две бутылки и говорю, что переберемся к чуму сразу, как только там немного проветрится. Хозяин смотрит на водку с неподдельным восхищением, а потом на меня и говорит:
– Меня, это…Антипой звать. Это кругом вся моя. И угодья моя, и ручей. – Ты можешь рыбы ловить. Но зачем тебе ловить, я тебе так дам. Вон, вишь сеть в ручье закинута. Иди, бери, сколько надо. На уху ли, вялить ли, домой можешь взять мужику...
Немного поговорив со мной, Антипа идет к чуму и кричит жене:
– Фая, айда квасить!
Статуя золотой женщины, по приданию привезена из Индии. Еще восемьдесят лет назад ей приносили жертвы и почитали как верховное божество народа манси. Легенды гласят, что она полностью вся из золота, губы сделаны из рубина, глаза зеленые, изумрудные а, когда дневной свет попадает ей в глаза, в них появляется неземной блеск, который, кто хоть раз видел, не забудет никогда.
Но однажды злоумышленники-иноверцы, отпилили ей руки. Разъяренные аборигены нашли их и заживо разорвали, а кровью убитых обмазали места спиленных рук. В начале двадцатого века божество спрятали, и с тех пор ищут его…
Впрочем, археологов интересует не столько уникальный нахрачинский идол, сколько древние цивилизации, существовавшие на местах нынешних стойбищ.
Доподлинно известно, например, что в четырнадцатом веке в Ханты-мансийском округе жили представители сразу нескольких культур. Многие из них отличались довольно высоким уровнем развития.
Об этом свидетельствуют неплохо сохранившиеся с тех времен предметы с всевозможными, порой весьма остроумными надписями: оригинальные подсвечники, шкатулки с затейливыми рисунками, миниатюрные ложечки, блюдца, монеты, наконечники, чашки, женские украшения, правда, в отличие от современных, довольно тяжелые и объемные.
Утром часть нашей экспедиции отправляется на поиски места предполагаемых раскопок, к ним сразу же присоединяется пара хозяйских собак, моя очередь – готовить обед.
Внезапно в проеме палатки появляется заспанный Антипа и говорит, что там, куда направилась сегодня экспедиция, копать не следует. Поскольку – это змеиная гора, проклятое много веков назад предками место. «Вы же бабы молодые, вдруг потом уродов нарожаете». Я не поняла связи между раскопками на змеиной горе и рождением уродов, тогда Антипа, жестикулируя, пояснил:
– Это проклято место, понимаш, баба? А раз проклято, значит, проклятье может лечь и на тебя, и на потомков!
Я налила хозяину компота и, извиняясь, сказала, что не его дело, решать, где копать опытным археологам. Антипа, видимо, подумал, что я ему налила вино, уверенно поднес стакан к губам но, распробовав, поморщился и сплюнул, поставил стакан на стол и ушел. «Обиделся» – подумала я.
Через пару минут он вернулся и протянул мне пустую литровую банку с пожелтевшим клыком внутри.
– Это что такое – спросила я, указывая на содержимое банки.
– Это зуб медведя-шатуна. – Сказал хозяин, – давай наливай сюда водки, слышь.
Я посмотрела на Антипу с недоумением, он сказал:
– Ну, давай, наливай быстро моему маленькому богу.
К обеду вернулась уставшая экспедиция, я рассказала про змеиную гору, мои спутники к сообщению отнеслись серьезно и решили исследовать другое помеченное на своей карте место. Признаться, мне тогда было непонятно, почему образованные люди верят в старые-престарые мифы.
Но потом, путем долгих размышлений я пришла к выводу, что везде как на земле, так и в человеческом сознании должны быть места, в которых копать до поры, до времени запрещено.
Почему? Да все очень просто, человечество знания должно получать определенными порциями, если где-то хватит лишку – случится сбой, который может привести к нарушению всей жизненной системы, давно сложившегося уклада. И тогда катастрофа неизбежна, а последствия ее непредсказуемы. Ведь много тысяч лет назад, на Земле наверняка жили люди и, вполне возможно, их цивилизация развивалась по тому же пути, что и наша. Но потом, что-то произошло, и от тех людей сейчас не осталось и следа. Все тайны хранит Земля, и она вряд ли когда-нибудь их выдаст. Эх, человек, человек! Я теперь часто об этом думаю…
На следующий день, я подошла к Антипе и сказала, что я журналист и хотела бы взять у него интервью.
– Да бери, что хошь, – улыбнулся хозяин, – ты мне сразу понравилась, у тебя зубы вон какие белые и ровные, видать свои. А мне два передних еще в армии выбили, я в кочегарке служил, сразу после учебки в кочерку послали, там полтора года и прослужил, тепло, хорошо, а чего мне еще надо?
Пошутили один раз русаки нада мной, сказали: «Антипа, натопи да, смотри, чтобы пожарче», я натопил, а в топке прапорщик Лазарев такой был у нас хохол наполовину, вреднючий, как покалеченный таракан, чего-то там спрятал, ну и сгорело все к едрене матери имущество. Хоть бы предупредил кто!
Прибежал этот придурок весь красный и с размаху ка-ак даст мне! «Это тебе, тундра, – только и сказал – чтобы знал, как в теплую погоду казенный уголь жечь». А мне откудава знать, что у вас значит теплая погода, если при первом легком снеге, когда еще не все зверье на зимовку залегло, вы в теплые шубы оборачиваетесь, унты кожаные по самые колени одеваете, шапками подбородки как малые дети обвязываете, сосульки тают, а вы дрожите от холода...
Антипа сплюнул, достал трубку, закурил, а потом продолжил:
– Я русский язык хорошо знаю, в школе учился восемь лет, в армии каждую неделю газеты читал, и устав маленько знаю, три положения даже наизусть рассказать могу, а вот русаков, вас, не понимаю. Хоть убей! Какие-то неправильные вы. Вам на погоду или природу плевать, а мужики с молодыми бабами разговаривают как с умными.
У бабы в молодости нету ума, потому что есть желания, это же ясно как божий день. Молодая баба все равно, что неспелая клюква, розовая, привлекательная, а неспелая изнутри. Запасешься такой – и вся махом закиснет. А зрелую по первому морозу соберешь, так всю зиму простоит и ничего с ней не случится. Это же просто, очень просто.
После этих слов он тяжело вздохнул, посмотрел на меня, повернулся и вышел из палатки.
Раскопки получились удачными. Мы нашли много серебряных предметов, преимущественно, это домашняя утварь и монеты. Удалось также установить состав пищи наших предков. Более того, мы попробовали готовить сами по древнему рецепту. Гадость неимоверная. Мясной бульон с травами и без соли. Впрочем, везде привычка нужна. Особенно, в таком деле, как еда.
Вскоре, после детального исследования наши находки будут выставлены в одном из музеев города Екатеринбурга.
А мне на прощание Антипа сказал:
– Ты…это, слышь, приезжай, когда захочешь, я тебя за бутылку завсегда пущу в свой чум, и рыбы дам, сколь хош. Я имею в виду настоящей рыбы, там нельмы ли, муксуна ли, а не этой сорной щуки, язя, леща или карася. Ими только собак кормить. Я такую рыбу сразу же выбрасываю, а на кой она мне?
А бабе моей купи этой …как ее…зубной пасты, будь она неладная, она у меня, видела, какая моднячая вся из себя ходит. Когда паста есть, так считай, каждый день зубы в ручье чистит, прям с самого утра, говорит, хорошо во рту после пасты-то.
А статую вы все равно не найдете. Ее ищут-ищут и ученые бабы, и мужики, а все равно не найдете. Кто святыню выдаст, знаете, что тому может быть? И, это самое, клеенки купи, метра два, если ее в нарты бросить, нарты потом долго не мараются, а мне, зачем новые нарты марать-то?

11.03.11
Интервью Максима Мишина, члена жюри конкурса «Север – страна без границ»

Текст: Алексей Румянцев
Фото: Максим Мишин

Конкурс «Север – страна без границ» набирает обороты. Стартовав 1-го февраля 2011 года, конкурс продлится до 1-го мая 2011 года, но промежуточные победители в двух номинациях («проза/поэзия» и «фотография») будут определяться ежемесячно.

В ближайшее время ждите публикаций февральских победителей!

Сегодня мы берем интервью у победителя в номинации «фотография» первого конкурса «Север – страна без границ», проведенного в 2009-2010 году. Максим Мишин в качестве приза участвовал в российской экспедиции – восхождении  на вершину горы Кебнекайсе, 2117 м. в шведском заполярье. Он же предоставил фотодневник путешествия.

– Чем Вас привлекает Север?
– Меня привлекает даже не тематика Севера, а сам Север. Север снимает условности, там человек становится честнее.

– Как пришло увлечение фотографией?
– Снимаю, довольно давно – лет 15. Но с некоторых пор пришло понимание, что можно не просто показывать красивые картинки мест, где побывал, а пытаться передать настроение тех мест.

– Какой камерой снимаете?
– Камер было много, и «Смена 8м», «Зоркий 4», «Зенит», разные «мыльницы», сейчас снимаю Canon 50D.

– Самые яркие впечатления от путешествий.
– Каждое путешествие это праздник, ожидание необычного, и встреча с ним.

– Какие сюрпризы ожидали во время восхождения на Кебнекайсе?
– Совершеннейший сюрприз – это очередь на восхождение. Такого количества народу в горах я ни как не ожидал…

– Как оцените работы конкурсантов?
– Оценивать всегда сложно, к тому же, оценивать работы людей не равнодушных, снимающих и пишущих о том, что им близко, то, что они любят. Я тоже люблю Север и постараюсь отнестись к оценке работ очень бережно.

– Считаете ли вы что уровень фотографии с доступностью цифровой оптики стал выше?
– Фотографий стало больше – это точно, а качество, на мой взгляд, скорее зависит от человека, а не от техники, от его желания и умения что-то выразить, что-то свое…

– Вам интересно участвовать в работе конкурсного жюри?
– Работы разные – иногда, о чем-то очень знакомом, иногда о совершенно неизвестном, но всегда они – интересны.

– Что Вы пожелаешь будущим победителям?
– Чтобы победа доставила радость от очередного свидания с Севером.

25.01.11
Конкурс «Север – страна без границ» продолжается!

Первый конкурс под названием «Север – страна без границ» завершился летом 2010 года. Победители приняли участие в походе по горам шведского заполярья, литературные работы призеров вошли в одноименный сборник.

1 февраля 2011 года стартует продолжение конкурса!

Живете или работаете на Севере?
Любите путешествовать?
Занимаетесь фотографией?
Вас увлекает художественное слово?
Тогда этот конкурс для Вас!

Авторы самых интересных литературных произведений и фотографий получат призы – одежду и снаряжение для полярных путешествий от компании «Сэтила из Швеции», а их работы будут опубликованы на сайтах Satila и www.risk.ru!

Абсолютных победителей ожидает Главный приз –
путешествие в заполярную Швецию!

Конкурс международный:   участники могут проживать в любой стране мира.

Сроки проведения конкурса: с 1 февраля по 1 мая 2011 года.
Трижды в течение конкурса (по результатам февраля, марта и апреля)
будут определены победители месяца.
Подведение итогов конкурса состоится 1 июня 2011 года.

Адрес для работ: sever@satila.ru